Фильм «ХРОНОТОП УХТОМСКОГО», созданный АНО «Студия «Другое Небо» при грантовой Президентского фонда культурных инициатив, признан победителем Всемирной премии искусств и, что не менее важно, всколыхул интерес к учению и судьбе академика А. А. Ухтомского у многих зрителей. С глубокой признательностью главному консультанту фильма – доктору биологических наук, профессору Людмиле Владимировне Соколовой публикуем первую часть статьи о братьях Ухтомских
Находясь в ссылке, епископ Андрей продолжает свое общение со сторонниками, наставляет свою паству письмами, пишет проповеди, теоретические работы, ответы на вопросы — и все это переписывается от руки и быстро распространяется в среде верующих. Для местного же духовенства он по-прежнему изгой, доходит даже до открытых оскорблений.
В камере Кзыл-Ордынской тюрьмы он напишет свою «Исповедь», адресованную следователю Нелюбову, в которой попытается объяснить свое отношение к советской власти в надежде, что, дойдя до самых верхов власти, это положит конец той охоте, которая была устроена на него еще с 1920 года. Он обращает их глаза к реальной действительности повседневной жизни русского народа: в то время, как государство основным условием существования коммунизма признает безбожие (хотя сам владыка считает коммунизм идеалом божественной жизни), советские служащие, дабы быть «законопослушными гражданами», вынуждены потихоньку от власти бегать в церковь, также потихоньку крестить своих детей, — и в этой круговой поруке владыка видит «великую ложь нашего времени»[1].
29 июля 1927 года была опубликована «Декларация» митрополита Сергия (Страгородского), в которой он заявил о лояльности церкви советской власти. Этот поворотный для церковной жизни документ вызвал неоднозначную реакцию среди верующих. Значительная часть священно- и церковнослужителей страны ее отвергла: почти 90 % православных приходов отослали декларацию обратно автору. Свой разрыв с РПЦ Московской патриархии они объясняли тем, что «в настоящее время на церковь наложена печать антихриста», «православная вера искажена», а служители отступили от священных канонов и традиций древнеапостольской церкви. Именно появление Декларации 1927 года зародило мысль объединить духовенство и мирян из староцерковников в какую-то организацию и удержать их в «чистом православии». Так в Российской Православной Церкви возникла «оппозиция справа», известная в исторической литературе под именами «истинно-православных христиан», «истинно-православной церкви», «катакомбной церкви», «непоминающих» и др. — все они воздерживались от поминовения имени заместителя местоблюстителя за богослужениями. Следствием же этого стала волна политических репрессий: многие несогласные с Декларацией 1927 года подверглись гонениям. В таких условиях наиболее фанатичные проповедники и приверженцы «истинного православия» вынуждены были уйти в подполье, сформировав так называемую
Патриарх Сергий Страгородский
Одним из них и был епископ Андрей, резко выступающий против политики митрополита Сергия и активно призывающий верующих не следовать его Декларации. Как результат —17 октября 1928 года его вновь арестовывают («за написание и распространение брошюр антисоветского содержания»), отправляют в Москву. Но «машина репрессий» только набирала свои обороты. 18 января 1929 года постановлением Особого совещания ОГПУ Андрей Ухтомский ему был определен срок лишения свободы — три года (начиная с момента его ареста в октябре 1928 г.). Означено и место отбывания им наказания — Ярославль, где владыка все три года будет содержаться в одиночной камере № 23 Ярославского политизолятора (печально известная тюрьма «Коровники», расположенная на берегу Волги).
Осенью 1931 года епископ Андрей был выпущен на свободу с прикреплением к определенному местожительству на три года и запретом проживать в Сибири, на Урале и в Башкирии. Владыка приезжает в Москву, ходит по московским храмам в поисках сторонников церковного сплочения против деятельности обновленцев, но страх перед набиравшим силу митрополитом Сергием и его методами, был силен и здесь — ему отказывают в посещении храмов. И тогда он находит приют у старообрядцев Рогожского кладбища, приемлющими Белокриницкую иерархию. Рогожское кладбище еще 1853 года стало духовным центром старообрядческой архиепископии Московской и всея Руси. Он молится вместе с прихожанами Покровского собора, расположенного на территории кладбища, в феврале 1932 года к нему впервые подходят за благословением, тем самым признав его одним из своих архипастырей. Удалось ему повстречаться в эти дни и с Варварой Александровной Платоновой, но теплой встречи, возможно, не получилось, ибо, по ее словам, «узнав, что он расходится с митрополитом Сергием», она «порвала с ним
Епископ Андрей
Дело в том, что в марте 1933 года В. А. Платонова вместе с клириками и прихожанами Высоко-Петровского монастыря была арестована. Ей, как старосте, вменялся в вину нелегальный сбор средств для сосланного духовенства. Поэтому, высказывая такие слова в адрес епископа Андрея, она, возможно, хотела вывести из-под удара и своего духовного отца епископа Варфоломея, и Алексея Алексеевича, памятуя свою близкую связь с обоими братьями Ухтомскими. Во время следствия и ей пришлось пройти через то же узилище — Бутырскую тюрьму, после чего Варвару Александровну приговорили к трем годам ссылки в Казахстан.
Дальнейшая судьба этой удивительной женщины скрыта от нас за пеленой времени, однако известно, что в 1938 и 1939 годах она навещала А. А. Ухтомского, приезжая в Ленинград из Калуги, где, видимо, и проживала в то время. Он знал, что и там ее доброе и щедрое на любовь сердце дает ей силы исполнять свою миссию в жизни — протягивать руку помощи всем страждущим. Несмотря на разделяющее их пространство и редкие минуты общения эти два поистине родных человека старались не потерять в безумной круговерти жизни ту невидимую духовную нить, которая когда-то навеки связала их. Неважно, был ли это разговор на расстоянии, в их личных письмах, переправляемых с оказией, или приходилось передавать свой привет через близких им людей — иносказательно, намеками, они всякий раз сообщали о том, чем живы в это время, делились своими мыслями, утешали и укрепляли друг друга.
14 февраля 1932 года владыку Андрея вновь арестовывают — по делу Московского «филиала» Истинно-Православной церкви. На этот раз его обвиняют в создании целой теории, в который обосновывалась необходимость создания системы христианских общин в противовес существующей системе советского государственного устройства, к тому же в его призывах к массовым выступлениям против советской власти в ответ на закрытие церквей, к уходу в этих условиях церкви в подполье.
С февраля до мая владыка содержался в одиночной камере внутренней тюрьме ГПУ, но потом его вынуждены были перевести в цинговое отделение Бутырской тюрьмы, поскольку он был действительно болен. Там он встретил своего знакомого по Омской тюрьме, который описал владыку так: «Теперь его трудно было узнать. Почти не осталось волос на его голове и лице, в результате цинги почти все волосы у него выпали. Он стал совершенно дряхлым, худым, но как и прежде, оставался смиренным, добрым, ободряющим и отзывчивым. Он обвинялся в организации нелегальных православных общин (т. е. Катакомбной Церкви), которые были против советского закона, и также — в агитации и пропаганде против большевизма. В тюремной камере Владыка Андрей своими рассказами обычно приковывал к себе всеобщее внимание. И нужно отметить, что он имел такое влияние на всех заключенных, даже на уголовников и безбожных коммунистов, что никто в его присутствии не решался богохульствовать и кощунствовать. Владыка реагировал на любые проявления несправедливости в тюрьме (за что не раз его лишали передач, присланных друзьями). Главного архиерея Советской России, главу Московской Патриархии, Архиепископ Андрей считал предателем Христа. К тюрьме, наказанию и другим злоключениям он относился спокойно, стойко и больше страдал за тех, кто был рядом с ним, чем за самого себя. На своих соузников он имел ободряющее влияние. Большие посылки присылали ему местные жители, как только узнавали о его прибытии в тюрьму. Посылки не всегда ему передавало тюремное начальство, но и те, которые он получал, он разделял с теми, кто не получал ничего»[3].
7 июля 1932 года епископа Андрея приговаривают к трем годам ссылки и отправляют этапом в Казахстан, в Алма-Ату. Но и там он не оставляет соей активной проповеднической деятельности, множа своих последователей, от которых требует прежде всего того, чем он сам жил и что исповедовал все свои годы: истинный христианин, по его мнению, не должен быть просто затворником и чистым аскетом, от него требуется именно
дело, каждый человек обязан взять на себя большой подвиг — только так он сможет приблизиться к христианскому идеалу.
Но через два года ссылки, весной 1934 г., епископ Андрей вновь подвергся аресту, был отправлен в Бутырскую тюрьму в Москве и 14 мая 1934 года приговорён к трём годам заключения с исполнением наказания в Ярославском политизоляторе.
Фото. Архиепископ Андрей (Ухтомский. Тюремная фотография. 1934 г.
От этого времени сохранилось немногое — доносы надзирателей, протоколы допросов, судебные решения, да несколько перехваченных писем владыки Андрея, так и не дошедших до своих адресатов.
Одно из них — старшей сестре Марии Алексеевне Ухтомской, написанное им 16/29 марта 1936 года:
«<…> Вот уже два года, как я в тюрьме, — а всё ещё торгуемся с тобой о переписке, чтобы она была аккуратна. Я жду твоих писем, а ты ждёшь меня, — и оба дождаться не можем. И оба беспокоимся… Очень умно!
Но я жду писем от тебя, потому что у меня новостей никаких не может быть. Даже воробей перестал летать на моё окно. Единственный мой собеседник — комар, который ухитрился прожить со мною всю зиму. — Итак, я могу только отвечать <…>
Зато ты пишешь, что тебе «грустно озлобленное (моё) отношение к брату»… И прибавляешь: “Не хочешь знать о нас и не надо”. Откуда ты взяла это «озлобленное отношение» моё? Когда Христос взял палку и палкою выгнал из храма мерзких торгашей, — то разве это было “озлобленное отношение” Его? Нет!! Это-то и была Его любовь и к храму, и к торгашам. И здесь ни о каком отношении речи быть не может… Поверь, что и у меня к брату есть только ревность о его душевном устроении (скажи это твоей внучке), а не другое чувство. — Я его любил когда-то — почти до влюбленности. Я знаю его душу и безгранично жалею его и его природные способности (ведь он несравненно умнее и образованнее меня), но быть таким жалким эгоистом, таким мелким трусишкою, каким он теперь стал, — это хуже всякого торгашества! Ты пишешь: “Не хочет знать нас и не надо”. — Нет, — надо!! Надо!! Грошей мне его не надо и помощи его мне без любви не нужно. Но мне именно и нужна его любовь, а вместо неё я вижу его грубый, чёрствый эгоизм. Мне это больно до последней степени, — а ты пишешь о моём “озлобленном отношении”. Так ты меня ценишь и понимаешь?! <…>
Да не хорони ты меня заживо! Меня хоронила Екатерина Петр., хоронила Лидия, хоронили многие. И все “любя”… Все они поголовно советовали мне “быть осторожнее”… Т. е. если бы я залез под койку и вылезал оттуда для того, чтобы кушать и отправлять другие естественные потребности, то это и был бы верх счастья и удовольствия для их любящих сердец… Так бы эти любящие сердца меня и похоронили, если бы не нашлись истинно христианские сердца, которые предпочли мои страдания моей смерти заживо <…>
Что касается задержки твоего приезда ко мне, — ты об этом не беспокойся! Я писал тебе (кажется, во втором майском), что я всё-таки в тюрьме тоскую, — а пока жду тебя, — мне полегче. Если же мне уж некого и ожидать, то тогда тяжелее… Вот и не торопись! А пока непременно записывай, что нужно сказать мне, чтобы чего не забыть. Да и тебя мне жаль, что будешь трясти на меня последние свои деньжонки… Не тряси, если нечего трясти <…>
Наступила весна 1937 года. Срок окончания отбывания наказания епископа Андрея в Ярославском политизоляторе (начиная с 22 апреля 1934 года) близился к концу.
В связи с этим 27 марта 1937 года на Особом совещании при НКВД[5] рассматривается вопрос о том, какие же результаты в отношении владыки были достигнуты за два срока его лишения свободы — ташкентскую ссылку в 1932–1934 годах и время его трехлетнего сидения в Ярославском политизоляторе. Власти понимали, что цель так и не была достигнута: физически то они его сломали, а в духовном смысле — нет… Надо было принимать крайние меры. К тому же «планы» поджимали: к 1937 году, по мнению властей, зачинателей «безбожной пятилетки», религия уже должна была отмереть, а с «главарями непримиримых» должно быть покончено раз и навсегда.
Постановлением этого иудейского судилища епископ Андрей за непрекращающуюся «контрреволюционную деятельность» приговаривался к тюремному заключению еще на три года с отбыванием наказания все в том же Ярославском политизоляторе (считая срок с 22 марта 1937 года).
За ним бдительно следят в поисках нового компромата: надзиратели своими донесениями то и дело сообщают начальству о каждом шаге владыки.
3 сентября 1937 года на заседании тройки Управления НКВД Ярославской области вновь заслушивается дело Ухтомского Андрея Алексеевича, 1872 года рождения, уроженца г. Рыбинска, служителя культа, архиепископа, бывшего князя. Постановили: Ухтомского Андрея Алексеевича расстрелять. Следом помощнику начальника Ярославской тюрьмы тюрьмы сержанту госбезопасности Дедловскому дается срочное предписание: на основании принятого решения в течение 10-ти часов привести приговор в исполнение. 4 сентября 1937 года, в 1 час 35 мин. Александр Алексеевич Ухтомский, многострадальный епископ Андрей, был расстрелян.
Место погребения владыки остается и до сих пор тайной. Известно лишь, что массовые захоронения жертв репрессий производились в нескольких местах Ярославской области, те же что были в черте города, канули в Лету под новыми застройками. Узнаем ли мы когда-нибудь, где покоятся останки князя Александра Алексеевича Ухтомского, Владыки Андрея?
***
Так ли легко в те смутные годы жилось его младшему брату — Алексею Алексеевичу Ухтомскому? Невольно обвиняя его в письме к В. А. Платоновой в «мелкой трусости», в «грубым, чёрством и жалком эгоизме», знал ли епископ Андрей все те испытания, которые выпали и на долю Алексея?
Как мы уже упоминали, в 1904 году А. А. Ухтомский становится прихожанином Никольской единоверческой церкви Санкт-Петербурга. Его привлекает «народность веры и Церкви», общинное начало в приходской жизни, верность староотечественному и святоотеческому укладу. Уже с самого начала своего прихода в храм Ухтомский проявляет много усердия, любви и сознательного отношения к староправославию.
В период с 1905 по 1918 годы в жизни санкт-петербургского и Всероссийского единоверия происходит ряд важных по значимости событий, непосредственным участником которых стал и А. А. Ухтомский. В 1905 году его привлекают к сбору для Святейшего Синода приговоров от разбросанных по всей России единоверческих общин с ходатайством о даровании епископа. Во время своей поездки по городам и весям России Алексей со 2 по 6 июня посещает Казань, где встречается со старшим братом — архимандритом Казанского Спасо-Преображенского монастыря Андреем.
Ухтомский принимает активное участие и в организации единоверческого Братства при Никольской церкви, торжественное открытие которого состоялось 2 июня 1908 года. Князь А. А. Ухтомский стал одним из членов Совета Единоверческого Братства и вошел состав Комиссии по ведению бесед. В течение двух лет, начиная с 1909 года, Ухтомский был заведующим организованного при Никольской единоверческой церкви Братского училища — единственного на то время в России среднего учебного заведения при православном храме, и преподавал там черчение и физиологию.
В 1912 году Ухтомского избрали старостой Никольской единоверческой церкви, в 1914 году он вошел в состав хозяйственного комитета Братского училища.
В 1913 году А. А. Ухтомский становится членом Попечительского совета организованной при Братстве женской гимназии, наделенной полными правами правительственных женских гимназий России и взятое уже в следующем году под Августейшее покровительство царицы Александры Федоровны.
Будучи князем, Алексей Алексеевич никогда не стремился влиться в великосветские круги Петербурга, всячески избегал любых приглашений к царскому двору, однако ему все же пришлось в жизни дважды встретится с императором Николаем I и его семьей. Первый раз встреча состоялась 20 апреля 1911 года, когда в составе Совета Братства он был представлен Государю, который внимательно расспрашивал о деятельности Братства в области просвещения. Через два года братскому училищу будет присвоено Высокое имя Наследника Цесаревича и Великого Князя Алексея Николаевича и дарованы полные права средних учебных заведений. Вторая встреча состоялась 16 апреля 1916 года в Александровском дворце Царского села, когда в третий день празднования Святой Пасхи в составе депутации от Никольского единоверческого братства А. А. Ухтомский предстал перед царской семьей дабы вместе с настоятелем и причтом исполнить праздничное песнопение, после чего последовало всеобщее христосование.
Приход Никольского единоверческого храма
В годы Первой мировой войны единоверцы Никольского прихода организовали сбор средств для помощи семьям тех единоверцев, кто ушел на войну, взяли их под свою опеку, был даже устроен лазарет для раненых воинов. Учащиеся Братского реального училища и женской гимназии также добровольно участвовали в помощи фронту: воспитанницы шили белье для лазарета и тех, кто сражался на передовых позициях; воспитанники старших классов участвовали в трудовых дружинах общества «Народная помощь», организованном в Петрограде в 1914–1917 годах.
Еще начиная с 1905 года единоверцы предпринимали неоднократные попытки получить от Святейшего Синода разрешение на созыв Всероссийского съезда православных старообрядцев (единоверцев), но добились этого лишь в 1911 году. Князь Ухтомский был избран членом редакционного отдела комиссии, занимающейся подготовкой съезда и выработкой программы.
Первый Всероссийский Съезд православных старообрядцев (единоверцев) проходил с 22 по 29 января 1912 года в Санкт-Петербурге и имел большое значение не только для единоверия, но и для всей Русской Церкви. По числу участников, прибывших на съезд из разных уголков великой России, не только представителей единоверческих и других старообрядческих общин, но и священнослужителей Великороссийской Церкви, Съезд не имел себе равных.
На съезде князь Ухтомский выступил с пространным и глубоким докладом о церковном пении, проявив подлинно научный подход к освещению всей истории развития церковного хорового пения. В нем он осветил важные моменты в богослужении и в целом в духовной жизни, высказав свое отношение к древнерусскому знаменному пению и богослужебному чину. Ратуя за сохранение в неприкосновенности старых обычаев старообрядческой церкви, заложивших основы истинно молитвенного делания, Ухтомский выступал против извращения церковного пения в новообрядчестве, придания ему концертно-красивого вида, отвлекающего верующих от духовной сосредоточенности. Он прямо употребляет этот термин — «новообрядчество», прозорливо видя в нем зачатки того, что потом, начавшись с малого, разовьется в разрушительную для Церкви деятельность новообновленцев.
Его опасения за судьбы единоверия находили подтверждение и в реальной жизни. Он был свидетелем того, как и в его духовной среде начали формироваться различные группировки, которые растаскивали людей по разные стороны духовных баррикад, множа тем самым внутреннее разногласие. В своем дневнике он напишет: «Церковь неизбежно есть партия» [6]. И позже, в 1920-м, выскажет свое кредо: «Я убежденный беспартийный, <…> партий и перегородок никогда не искал и не могу искать, будучи противником этих человеческих подразделений»[7].
Первым единоверческим съездом было принято решение создать Совет Всероссийских съездов православных старообрядцев, состоящий из 15 священнослужителей и 15 представителей мирян. В числе последних вторым номером в предлагаемом списке значился А. А. Ухтомский. Далее последовало обращение в Святейший Синод за официальным разрешением Совету действовать на правах его постоянно действующего органа. Синод узаконил деятельность Совета, поставив его председателем члена Синода епископа Уфимского и Мензелинского Андрея как «ревнителя древнерусской старины церковной и быта», а Алексей Алексеевич Ухтомский стал членом этого Совета.
Работа над вопросами церковной организации вновь сблизила братьев. В числе главных были вопросы о примирении старообрядчества и созыве Второго Всероссийского съезда православных старообрядцев. Оба брата понимали значение объединения всех православных верующих людей в условиях разливающейся волны неверия и безбожия. Епископ Андрей считал, что это можно сделать только на основе исповедования принципа христианской любви, церковного подвига и горения сердец, и вся его дальнейшая жизнь и судьба доказала верность этому постулату.
Второй Всероссийский съезд православных старообрядцев (единоверцев) решено было проводить в Нижнем Новгороде с 23 по 29 июля 1917 года. Этот съезд имел не менее важное значение для истории единоверия: получили разрешение не только многие вопросы церковно-общественного устройства, но и был поставлен самый насущный вопрос о даровании единоверцам возможности избирать своих епископов.
С этой целью формируется список тех, кто был избран Съездом в качестве кандидатов в единоверческие епископы (окончательное решение должен был вынести в дальнейшем Поместный Собор). Алексей Алексеевич был в этом списке, его кандидатура была принята единогласно. Более того, решено было отправить к нему депутацию от съезда с просьбою принять именно Нижегородскую кафедру.
При избрании представителей от единоверия на предстоящий Поместный Собор (пять от духовенства и пять от мирян) кандидатура князя Ухтомского также набрала на съезде наибольшее количество голосов среди мирян-участников съезда и была второй в общем подсчете голосов.
В числе единоверцев — делегатов Собора А. А. Ухтомский принимал участие и в работе Отдела Собора по единоверию и старообрядчеству, который занимался подготовкой предварительных материалов к его проведению.
Первая сессия Собора — первого с конца XVII века, продолжалась с 15 августа по 9 декабря 1917 года. Главными вопросами на ней были: реорганизация высшего церковного управления (упразднение синодальной власти), восстановления патриаршества, избрание патриарха, определение его прав и обязанностей, учреждение соборных органов для совместного с патриархом управления церковными делами, а также обсуждение правового положения Православной церкви в России. Решением Всероссийского Поместного собора 28 октября (11 ноября) 1917 года Патриаршество в Православной российской церкви было восстановлено и первым патриархом в послесинодальный период был избран Тихон (Беллавин), митрополит Московский, интронизация которого состоялась 21 ноября (4 декабря) 1917 года.
На второй сессии Собора, которую планировалось созвать уже в феврале–марте 1918 года, среди прочих вопросов должно было рассматриваться и положение о единоверии. Поэтому единоверцы — члены Собора (а среди них был и князь Алексей Ухтомский) заранее обратились к Святейшему Патриарху Тихону с прошением о даровании единоверческих епископов, и они надеялись, что на этот раз их голос будет услышан.
Ухтомский активно участвовал и в подготовке доклада об устроении единоверия, который был заслушан на Второй сессии Поместного Собора 7 (20) февраля 1918 года
И опять у епископа Андрея появляется шанс переставить младшего брата на путь «нивы Христовой». Во всяком случае, после, видимо, долгих и мучительных раздумий Алексей Ухтомский решился-таки на этот шаг. Не этим ли объясняется то обстоятельство, что он реально не участвует в работе Второго единоверческого съезда в Нижнем Новгороде (хотя его фамилия неоднократно упоминается в документах съезда), но зато активно включается в работу по подготовке и проведению Поместного Собора? Как бы то ни было, но его фамилия значится среди тех кандидатов в единоверческие епископы, которые Съезд выдвинул, посчитав достойными, и которые изъявили свое согласие посвятить свою жизнь служению Богу и Церкви в сане единоверческого епископа.
Собор постановил учредить четыре единоверческие кафедры: Охтенскую в Петроградской епархии, Павловскую в Нижегородской, Саткинскую в Уфимской и Тюменскую в Тобольской епархиях. Понятно, что в случае с Ухтомским речь могла идти об Охтенской единоверческой кафедре в Петрограде.
Во время проведения Поместного Собора братья вместе, много общаются… Епископ Андрей бесконечно рад: он добился того, что теперь они единое целое и вместе им предстоит вершить истинно благие дела по «очищению души народной». Алексей же, предчувствуя смутные времена, полон тревоги:
«Я все время чувствую, — напишет он В. А. Платоновой 14 ноября 1917 года из Москвы, — что все это предрешено и всему этому воистину “подобает быти” еще с тех пор, как в феврале и марте маленькие люди ликовали по поводу свержения исторической власти; как историческая власть впала в великий соблазн и искушение последних лет; как правящее и интеллигентное общество изменило народу… Одним словом, исходные нити и корни заходят все дальше и дальше, и из этих корней роковой путь к тому ужасу, который переживается теперь и о котором надо сказать, что, переживая его лицом к лицу, мы еще и не отдаем себе полного отчета, до какой степени он ужасен! Пожалуй, верно, что вблизи вещи вообще не так кажутся ужасными, как издали; но это именно потому, что вблизи мы не успеваем дать себе полный отчет в значении того, что перед нами совершается!
Здесь, в Москве, происходят события, не менее тяжелые, чем у Вас в Питере. Около Сретенского монастыря, где я живу с братом, находилась телефонная станция. Почти четверо суток трещали у нас под боком пулеметы, винтовки, гремели взрывы бомб, бросавшихся из бомбометов. Справа, слева, сзади от монастыря с построек и домов трещали выстрелы, производившиеся, по-видимому, провокаторами. У меня сложилось такое впечатление, что стрельба из домов вообще производилась около церквей и монастырей, как будто тут сказывалась чья-то цель — направить толпу на погром церквей и монастырей. Однако большевики-солдаты все-таки разобрались, откуда происходит пальба, и начали стрелять по соответствующим домам.
Проведение Собора совпало с такими важными событиями русской истории, как война с Германией, выступление генерала Лавра Корнилова, провозглашение в России Республики, падение Временного правительства и Октябрьская революция, разгон Учредительного Собрания, издание Декрета об отделении церкви от государства и начало Гражданской войны. Несмотря на то, что действия пришедших к власти сил прямо осуждались Собором, прямых препятствий к его проведению не чинилось — до поры до времени.
Но уже в скором времени начало проявляться то, что предвиделось А. А. Ухтомским. Смутное время коснулось и жизни родного ему Никольского единоверческого прихода: на фоне национализации имущества и зданий всех столичных единоверческих церквей в государственную собственность в 1918 году отошло и здание братского реального училища цесаревича Алексия. Согласно декрету «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» действовал запрет для религиозных организаций заниматься любой благотворительной деятельностью, а потому существующие при Братстве училище и женская гимназия в 1919 году стали «трудовой школой». Был наложен запрет и на остальные стороны деятельности Никольского единоверческого братства.
К осени 1922 года эта кампания докатилась и до Никольского единоверческого храма. А. А. Ухтомскому как бывшему старосте Никольского прихода и члену финансовой комиссии Братства надлежало дать ответ о хранящихся в церкви «богатствах». Но, видимо, его «открытость» посчитали недостаточной, да и власти не забывали его первый арест и кто его брат — епископ Андрей. Одним словом, за якобы «сопротивление изъятию церковных ценностей» в мае 1923 года А. А. Ухтомский был вторично арестован, на сей раз Петроградской ЧК, и помещен в тюрьму предварительного заключения на Шпалерной улице.
О своем пребывании в этом узилище он оставит такое воспоминание: «Сидя в тюрьме ДПЗ в Петрограде (IV отд. камера 265) я записал на стене: если судьба мира бессмысленна, то и все в мире бессмысленно, а, стало быть, я не имею никакого основания критиковать бытие. И если моя судьба бессмысленна, то бессмысленно также бытие, которое в себе ее допускает. Тут обязательно круг!
Если в твоих впечатлениях от жизни получается не сумятица, а драма, то это уже не бессмыслица, как казалось перед этим, но какое-то имеющее высказаться слово.
И если эта драма оказывается затем трагедией, притом очень значительной и подчас несравненной, то предстоит, очевидно, лишь усилиться прочесть ее содержание! Если будет открываться, что это необычайная трагедия любви в мире, то мировая история открывается в своей перспективе, как дело любви божественной.
Если допущен смысл и в малом зерне, то он приводит к великому смыслу целого и плода его — лишь бы не сбиваться с дороги и раньше времени не опускать рук не изменять своему делу!»[9]
Еще одно обвинение Ухтомского касалось его деятельности в университете: ему вменяли в вину то, что он «пропагандирует» свои религиозные взгляды среди студентов, да еще и водит их в церковь!
Но вот как вспоминала об этом ученица А. А. Ухтомского Анна Коперина: «Религия Алексея Алексеевича Ухтомского была совсем не похожа на ту, которую мы знали в школе и дома. <…> Его религия была сплошной поэзией и наполнена старинными преданиями и легендами. Он знал много древних сказаний о подвигах русских людей, причисленных позднее даже к святым. Алексей Алексеевич прекрасно знал русскую историю, историю христианства и других религий. С увлечением он рассказывал об истории старообрядчества, о ее главных героях: Никоне, протопопе Аввакуме, боярыне Морозовой и др. Рассказывал о жизни старообрядцев в лесах на Севере, об их самосожжениях в знак протеста против гонений и притеснений. <…> У Алексея Алексеевича был прекрасный голос и замечательный слух, и когда он пел псалмы Давида или величание девы Марии Одигитрии, мы чувствовали настоящее наслаждение большим искусством в исполнении талантливого художника» [10].
А. А. Ухтомский на кафедре
Ухтомского освободили из-под ареста только осенью, к началу нового учебного года, «взяв с него подписку свои религиозные убеждения держать только для себя и про себя, никому не выказывая и не оказывая в этом отношении никакого влияния на студентов» [11].
Этот арест тяжело сказался на состоянии Ухтомского: понимая, что кто-то из тех, кому он доверял, вольно или невольно предал его (попросту, донес), он стал очень замкнутым, нелюдимым, недоверчивым к людям. Зная, что в это время епископ Андрей, отбывая ссылку в Ташкенте, вновь был арестован, он с осторожностью относится к своей переписке, которую явно могут перехватить, и поэтому в целях конспирации он даже в письмах близким людям старался подписываться другими именами — А. Сугорский и А. Карголомский — по фамилиям княжеских родов одного с ним фамильного древа, и пересылать их «с оказией». Он уже не мог быть открыт, как прежде, со своими учениками, боится кого-либо впускать в свою жизнь. «Холодные питерские ветры, — с грустью напишет он, — разрушили то теплое и светлое, что зародилось между нами <…> А ведь эти северные ветры есть не только вне нас, в этом холодном голоде и серой стране, которые мы охотно браним, но и в нас самих» [12].
- Зеленогорский М.Л. Жизнь и труды епископа Андрея (князя Ухтомского) … С. 188. ↑
- Балашова Е.Г. «Дорогой друг Варвара Александровна…»: В. А. Платонова — многолетний друг и адресат Алексея Алексеевича Ухтомского // ХХ Золотаревские чтения: материалы научной конференции (27–28 ноября 2024 г., Рыбинск). ВНД Министерство культуры Ярославской области, Рыбинский музей заповедник; Рыбинск; Ярославль, 2024. С. 348–357. ↑
- Андреевский И.М. Архиепископ Андрей (князь Ухтомский) /Яков Кротов. Опыты [Электронный ресурс] http://krotov.info/history/20/1930/uhtomsky.htm ↑
- Цит. по: Личное дело заключенного А. А. Ухтомского // Архив УФСБ по Ярославской области [Электронный ресурс]. URL: https://true-orthodox.narod.ru/library/osipova/a8.html (дата обращения 09.12.24). ↑
- Административный карательный орган при НКВД СССР, а затем при МГБ СССР, существовавший с 1934 по 1953 год под руководством Сталина и которому в отношении признаваемых им общественно-опасными лиц было предоставлено внесудебное право на ссылку, заключение в исправительно-трудовой лагерь, высылку за пределы СССР, расстрел. ↑
- СПбФ АРАН. Ф. 749. Оп. 1. Д. 87/5. Л. 23 об. ↑
- Ухтомский А. А. Заслуженный собеседник … С. 122–123. ↑
- Ухтомский А.А. Интуиция совести … С. 120–121. ↑
- Ухтомский А.А. Заслуженный собеседник … С. 153. ↑
- Ухтомский А. А. Доминанта души … С. 463–464. ↑
- Там же. С. 483. ↑
- Ухтомский А. А. Заслуженный собеседник … С. 160. ↑