Фильм «ХРОНОТОП УХТОМСКОГО», созданный АНО «Студия «Другое Небо» при грантовой Президентского фонда культурных инициатив, признан победителем Всемирной премии искусств и, что не менее важно, всколыхул интерес к учению и судьбе академика А. А. Ухтомского у многих зрителей. С глубокой признательностью главному консультанту фильма – доктору биологических наук, профессору Людмиле Владимировне Соколовой публикуем первую часть статьи о братьях Ухтомских

Арест «политически неблагонадежного профессора» повлек за собой и рассмотрение в Петропрофотборе вопроса о дальнейшем пребывании Ухтомского в стенах университета. В письме к своей ученице Иде Каплан от 8(21) августа 1923 года он пишет: «Что касается меня и моих дел, то ничего определенного о своей судьбе не знаю. Документы и переписку все еще держат. При желании могут, конечно, состряпать какое угодно дело о “контрреволюцииˮ, благо это такое удобное понятие по своей растяжимости и неопределенности»^[1]. В другом письме от 26 сентября (9 октября) 1923 г. сообщает ей: «Говорят, что именно сегодня решается в Петропрофотборе пересматриваемое дело о моем оставлении или неоставлении в Университете. Так наболело на душе все это. Стал я деревянным от этих переживаний. Иногда очень больно. В другое время царит безразличие. Какое-либо дело не идет на ум. Забываюсь только за чтением лекций, — видя внимательные лица, узнающие новое и соображающие то, что слышат в первый раз. Это ужасно приятно, бодрит и радует. А вот и это хотят отнять! Именно это, последнее! Я узнал от человека, видевшего это дело, что отстранение от преподавания мотивируется так: я не годен “по политическим причинамˮ»^[2].

К счастью для него, все обошлось — со многими оговорками Ухтомского оставили в университете.

***

В 1927 года А. А. Ухтомский напишет статью, которую назовет «Об инстинктах». При жизни она не могла быть опубликована, не вошла она и в посмертное собрание его сочинений. И на то были свои причины. Для Ухтомского очевидно, что поведение отдельного человека не может быть понято до конца без неразрывно спаянного с ним поведения других, ему подобных, т. е. без жизни сообщества. Отсюда он говорит о существовании определенных социальных инстинктов, в том числе «инстинктов разума» как исторически зафиксированных тенденций и направлений мышления.

А. А. Ухтомский. 30-е годы

Ухтомского интересует вопрос: в какой мере соотносится разумное и инстинктивное в природе человека. Он убежден, что если люди научились так удачно пользоваться чужими инстинктами, подчиняя их своим целям (и в этом усматривались политические реалии того времени), то сам человек может и должен научиться «управлять» собственными инстинктами. «Величайшее счастие, когда разум инстинктов и наш собственный человеческий разум сумеют идти рука об руку. <…> Человек, у которого разум инстинктов вполне согласуется с его человеческим разумом, становится не мечтательным, но реальным художником своей собственной жизни» ^[3].

Ухтомский понимал, что все то, что делается в науке, является лишь отражением гораздо более глобальных процессов, происходящих в обществе. Еще задолго до начала массовых репрессий 30-х годов он предвидел тяжелые последствия, к которым мог привести все углублявшийся процесс политизации общества: искоренение всякого инакомыслия, введение жестких рамок политической благонадежности. Уже в 20-х годах появились первые тревожные симптомы начинающейся болезни общества. Для Ухтомского это было особенно ощутимо: в 1921 г. репрессиям подвергся его дядя — скульптор князь С. А. Ухтомский, научный сотрудник художественного отдела Русского музея, арестованный по делу «Петроградской боевой организации» («Дело Таганцева») и расстрелянный вместе с десятками других невинных жертв большевистского произвола, в числе которых был и поэт Н. С. Гумилев. Трагически складывалась и судьба старшего брата Ухтомского — Александра.

Революционные жернова коснулись и самого Ухтомского. В 1937 году он запишет в своем дневнике: «Культура и страна заставляющая действовать и говорить против совести, — по существу бессовестна. Она погибнет! Тут и видно более всего самобытное и вполне самостоятельное значение законов добра и зла, — тех законов бытия, рецептором для которых является человеческая совесть!» ^[4]. А на полях одной из книг домашней библиотеки он оставит такую надпись: «Социализм без любви легко и гладко переходит в крайний индивидуализм, всеобщую ненависть и боязнь каждого перед встречным <…> В социалистических попытках строительства общественности все разваливается именно потому, что начинается с самоутверждения, зависти, искания своего» ^[5].

Разворачивающийся процесс политизации общества захватывал все новые и новые сферы жизни. Алексей Алексеевич предполагал, что особенно тяжелый урон он нанесет именно науке, поскольку привлечение в нее каких-либо политических мотивов может самым пагубным образом сказаться на общем ходе ее развития. Во многом его предвидения оправдались.

Все более и более очерчивалась политика государства и в области науки. Началось активное претворение в жизнь пресловутого принципа партийности науки и создание некой совершенно автономной «пролетарской» науки, предполагающей в свою очередь и монополию единственной философской системы. Марксизм приобрел силу официальной и обязательной для науки доктрины, отказ от которой или даже сомнение в ее правомочности становилось равносильным оппозиции государственной власти. Кроме того, происходило искусственное отгораживание русской науки от прогрессивного развития мировой научной мысли; западная наука объявлялась как «направленная против социализма», на зарубежных ученых и их теории навешивались политические ярлыки; советских ученых, которые позитивно относились к опыту зарубежных исследователей, открыто обвиняли в политической неблагонадежности. В связи с этим был возведен в культ тезис об обострении классовой борьбы, который давал установку на поиск «замаскированных» врагов. Поддерживалась политика натравливания молодежи на старую интеллигенцию, которую обвиняли в том, что она безнадежно заражена вирусами идеализма и метафизики и представляет собой классовую опасность. Таким образом, искусственно разрывалась связь поколений, нарушалась преемственность традиций, столь необходимая для научного прогресса.

Ухтомский воочию мог видеть «плоды» этой деятельности, приводящие к развитию индивидуалистических тенденций в научной среде, карьеризму, нетерпимости к другим мнениям, что неминуемо влекло за собой разъединение людей, дробление прежде единых научных коллективов на столь неприемлемые для него группировки. Разделение организационное неизбежно вело и к идеологическому разделению, к навешиванию политических ярлыков на всех инакомыслящих, к призыву открытой борьбы с ними. Но к этому прибавился и расцветший в этих условиях индивидуализм — главный враг всякого научного единения. Называя это болезнью «морального лица» человека и общества, Ухтомский все более и более обращается к теме нравственного поведения человека, к его ответственности за все сделанное в жизни. В этом плане его привлекает яркая личность И. П. Павлова, одного из признанных лидеров советской физиологии. При всем неоднозначном характере их отношений Ухтомский всегда ценил в Павлове его гражданскую позицию, то, что он в тяжелые для страны годы направил свой голос в защиту русской интеллигенции.

Но 1937 год принес и другие «плоды». В стране один за другим начали проводиться беспрецедентные по своей наглости и беспощадности политические процессы над «врагами народа». Им сопутствовали многочисленные аресты, расстрелы без суда и следствия, партийные «чистки» и «проработки» «классово чуждых элементов». Итоги процессов в обязательном порядке обсуждались на митингах, собраниях и «активах». А. А. Ухтомский не раз выступал в защиту ученых, на которых обрушивались с научными и политическими обвинениями, и часто именно его авторитетный голос спасал многие человеческие судьбы. Безусловно, это было опасно и для него самого, недаром на полях одной из книг его личной библиотеки появляется такая запись: «Иду по карнизу, над пропастью <…> я все время рискую» ^[6]. Конечно, он рисковал, ведь в это время за Ухтомским был установлен негласный надзор, его письма и бумаги тщательно перлюстрировались, брались на заметку все его контакты — и летели доносы в соответствующие органы.

Об этом он предупреждает близких и дорогих ему людей. Так, в письме к В. А. Платоновой от 2 сентября 1934 года Алексей Алексеевич предостерегает ее от излишней откровенности на бумаге. И он имеет основания так думать: официальных охотников до их писем больше, чем можно предположить. Повторяет ей, что по почте переписываться нельзя, даже незначительными записками, надо пользоваться только оказиями. Нет, он не паникует — это вынужденная осмотрительность, в которой требуется бдительная дисциплина внутреннего человека, и одним из условий этого является умение «ограждать себя молчанием»^[7], сохранять свое «знойное око сквозь пустынное молчание».

Призыв к повышенной осторожности в атмосфере всеобщей подозрительности и негласного сыска звучит и в его письмах к родным и близким Варвары Александровны. Так, в письме ее подруге — Клавдии Михайловне Сержпинской, он пишет: «Одна из несомненных больных линий в нашей жизни — подозрительность. Я её терпеть не могу и всегда был рад тому, что мог считать себя свободным от неё. В людях, с которыми приходилось встречаться, я видел их добрые черты, а отрицательные отводил в сторону. И это помогало завязывать добрые отношения. Теперь я начинаю все чаще видеть в себе именно подозрительность, нездоровую мнительность в отношении людей»^[8]. Та же тревога звучит и в его письме от 11 февраля 1940 года к сестре Платоновой — Марии Александровне: «Я живу в последние месяцы разными предвидениями испытаний и перемен, от которых Господь пока отводит, но которые все-таки часто и твердо напоминают о себе. Очень много врагов, сознательных и несознательных, оказывается за последнее время»^[9].

А. А. Ухтомский со студентами и преподавателями

Атмосфера слежки и доносительства затронула и университетскую жизнь, делая обстановку на кафедре почти невыносимой для него. Ухтомский предвидел, что навязанный сверху и исподволь складывающийся «стиль работы» может нанести непоправимый вред созданному им с таким трудом коллективу. «Считалось уместным, —пишет он в дневнике тех лет, — подбирать из числа работников наблюдателей, которые бы доносили, что делает или говорит тот или иной сотрудник в лаборатории. Это поручение, когда оно ложилось именно на научного работника, очень быстро и неизбежно отделяло его от рабочей группы, и без того немногочисленной, приучало его к мысли о как бы привилегированном положении; отсюда начала образовываться трещина в теле (корпорации) лаборатории»^[10]. Более того, произошло самое страшное: Ухтомского целенаправленно стали отстранять от общения со студентами, от ведения курсов, пытались отгородить и от самого дорогого — его учения. Поступали даже предложения «поделиться», стать «соавторами» его мыслей и идей. В своем дневнике Ухтомский напишет: «Спрашивается, что мы имеем нам принадлежащего ответственно, кроме Слова, ответственного же перед историей и будущим? Отнять у человека Слово — значит уничтожить человека в большей степени, чем если убьешь его! Думают предложить те или иные блага в обмен на то, что Слово, написанное другим, будет выдаваться за свое. В действительности это настолько невозможно, что нужно считать злоупотреблением, когда кто-либо приходит с такими предложениями от лица авторитетных органов. “Вы не цените нашего доброго отношения к вам! Вы не цените нашего мира”. Тут единственный правильный ответ: если доброе отношение в самом деле было и есть, то именно от того, что люди знают и уверены, что была правда и не было обмана со стороны реального лица!» ^[11]. К этому прибавилось неугасимое желание некоторых особо ретивых сотрудников сформировать «собственное направление». «При таком индивидуализме, — убежден Ухтомский, — школы не будет!»^[12] Все эти жалобы «обиженных» в областные учреждения, сколачивание коалиций, привлечение студентов к внутренним дрязгам, инспирирование различных «обследовательских комиссий» — выматывало и отнимало последние силы. В 1939 году состояние здоровья А. А. Ухтомского резко ухудшилось — участились сердечные припадки, обмороки.

22 июня 1941 года мирная жизнь страны была прервана — началась Великая Отечественная война. В этих условиях требовалась срочная перестройка учебного и научного процесса. А. А. Ухтомский разрабатывает план проведения научных работ для нужд обороны страны. Даже в этих трудных условиях, когда многие сотрудники ушли на фронт, когда недоставало средств, нужно было работать коллективно, стараясь в сжатые сроки выполнять важнейшие темы оборонного значения.

3 июля 1941 года А. А. Ухтомский выступает на общеуниверситетском митинге с яркой речью, призывая студентов и преподавателей к сплочению и мобилизации сил на отпор врагу. В первые же дни войны на фронт ушли сотни универсантов — сотрудников, студентов, аспирантов, а с конца июня началась запись в ряды народного ополчения. Враг подступал к Ленинграду и во второй половине августа началась эвакуация профессоров и преподавателей университета. Проводив сотрудников, А. А. Ухтомский, отказавшись выехать в более безопасное место, продолжает работу.

С начала сентября до половины декабря Ленинград стал подвергаться систематическим массированным бомбардировкам, а дальше приходит первая блокадная зима. Голод, холод, отсутствие света… В ноябре практически прекращается учебная работа на большинстве кафедр, но вплоть до декабря 1941 г. А. А. Ухтомский старается регулярно приходить в университет, руководить работой оставшихся в Ленинграде сотрудников, порой надолго задерживаясь в лаборатории и даже оставаясь там на ночлег. Когда же обострившаяся болезнь приковала его к постели, он не сдался и продолжал свою научную работу, переписывался с эвакуированными учениками, из осажденного Ленинграда руководил их исследованиями, интересовался событиями на фронтах войны.

Блокадный Ленинград

На все предложения эвакуироваться Алексей Алексеевич неизменно отвечал отказом, говоря полушутя-полугрустно: «Я начал работу в университете лаборантом-хранителем; вот вы все уедете, а я буду охранять кафедру и институт»^[13]. Но в его отказах покинуть осажденный город усматривалась и вполне реальная причина: здоровье А. А. Ухтомского резко ухудшалось, и диагноз, поставленный ленинградскими врачами, почти не оставлял надежд. С удивительным мужеством переносил он все тяготы и лишения. Но даже когда дни его были уже почти сочтены, Ухтомский не мог не откликнуться на просьбу своего давнего друга Н. Н. Малышева присутствовать в качестве оппонента на защите его докторской диссертации, которая проходила в Зоологическом институте Академии наук. В тот день, 25 июня 1942 года, он совершил почти невозможное: пешком, превозмогая мучительную слабость и боль в ногах, проделал нелегкий, но столь знакомый им прежде, путь в несколько километров — от дома на 16-й линии Васильевского острова до Университетской набережной, и обратно.

Мы почти ничего не знаем о последних днях и месяцах жизни А. А. Ухтомского. До нас не дошли дневники того времени, хотя их ведение с юных лет было его настоятельной потребностью: в них он исповедовался перед «дальним собеседником», делился опытом собственной душевной жизни, обкатывал научные формулировки, разъяснял свои убеждения… Сохранилось лишь несколько писем, написанных им незадолго до смерти своим самым близким ему людям. В них он вновь и вновь уходит к своим истокам, окунается в прошлые воспоминания, с удивительной мудростью и смирением принимая предельность собственной жизни, дает друзьям последние духовные заветы: «Возраст мой для нашей семьи большой, и немощи мои в порядке вещей. Жаль, что они совпали со столь трудными, жесткими для отечества и народа днями! Так нужны сейчас все силы. Так легко стать бременем для окружающих; а уж это очень больно! Всего, всего, всего Вам доброго, прежде всего — дальнего зрения, которое не давало бы ближайшим и близоруким впечатлениям застилать глаза. <…> Простите и помните Вашего преданного А. У.»^[14].

Одна из последних фотографий А. А. Ухтомского

Из дошедших до нас рукописей Ухтомского того времени сохранились лишь написанные за десять дней до своей кончины тезисы доклада «Система рефлексов в восходящем ряду», в которых он совершенно по-новому раскрывает значение павловского учения об безусловных и условных рефлексах и в очередной раз раскрывает всю плодотворность и перспективность их совместных научных исканий. Это стало поистине одной из вершин его творчества, последним взмахом гениальной мысли. Но сделать доклад ему уже не пришлось.

Алексей Алексеевич Ухтомский умер 31 августа 1942 года, не дожив всего пять месяцев до прорыва блокады Ленинграда. Небольшая группа сотрудников похоронила его на Волковом кладбище, на знаменитых «Литераторских мостках», где покоится прах многих выдающихся сынов России — деятелей науки и культуры, жизнь и труды которых золотыми буквами вписаны в историю родного Отечества.

Но существует одна, так и не раскрытая, тайна, связанная с его уходом. Умирал он, находясь в полном одиночестве, по легенде его тело нашли облаченным в священнические одежды, на груди в руках он держал раскрытый Псалтирь… Так это было или нет, никто уже не сможет узнать, но известные основания для такого предположения все же есть.

В 1997 году во Всероссийском Вестнике ИПХ «Русское православие» (№ 4/8) был опубликован материал «Епископат Истинно-Православной Катакомбной Церкви 1922–97 гг.», где среди катакомбных иерархов числится князь Алексей Ухтомский, рукоположенный в сан епископа Охтинского в 1929 (?) или 1931 году под именем Алипий. В уточняющем письме от редакции нам были предоставлены следующие сведения. Алексей Алексеевич принял иночество с именем Алимпий в 1921 году. Данные о его тайном епископстве были взяты из Новоселковского архива, который затем хранился в Катакомбной Церкви ИПХ. В его бумагах значится, что в 1929 году «иосифлянами» тайно был рукоположен некий епископ Алимпий с титутом Охтинского (или Охтенского), но фамилия не была указана. Отсюда и возникло предположение, что это и был Алексей Алексеевич Ухтомский. Предполагалось также, что епископ Алимпий не служил архиерейски, а лишь имел епископский сан, чтобы в случае надобности выйти из нелегального положения для открытого служения. По версии же историка Русской Православной Церкви М. В. Шкаровского, А. А. Ухтомский принял сан не в 1929 году, а в 1931 году^[15]. Как бы то ни было, но, вспоминая события Поместного Собора 1918 года, именно Охтенская (петроградская по месту проживания иерарха) кафедра была, по-видимому, уже предопределена Ухтомскому как место его служения Церкви. И тому, что не состоялось тогда, суждено было претвориться позднее, но уже тайно. Все возвращалось на круги своя: пройдя свой крестный путь в поисках Истины, он и узревал ее в служении Тому, кто выше всех судеб и распрей, Тому, кому дано определять Жизнь, судить Добро и Зло, проявлять Любовь и Милосердие к заблудшим.

И здесь, в этом последнем для него жизненном переходе, он не мог не почувствовать глубокого духовного единения с братом — епископом Андреем, который пожертвовал своей жизнью во имя Церкви, неистово отстаивая свободу народного вероисповедания, решительно борясь против всяческих попыток попрать святоотеческие традиции мироустройства. Алексей Алексеевич не встал (да и не мог в силу своих убеждений) на путь деятельного борца, понимая, что беспощадные жернова богоборческой власти перемелют и его. Он выбрал другой путь — говорить о религии, о Боге в человеке, о корнях Добра и Зла в человеке, о великом значении нравственности для развития и прогресса человечества — и говорить об этом языком науки, но это был «эзопов язык». Ухтомский как-то бросил мысль: «Религия науки — это этика». Созданное им этическое учение, по сути, стало глубинным переосмыслением святоотеческих заветов с точки зрения открытых им фундаментальных законов поведения и психики человека. Сквозь пространства и миры он обращался своим Словом к будущему, провидчески предупреждая следующие поколения о необходимости следования в жизни высшим и вневременным законам бытия, одним из которых А. А. Ухтомский считал воспитание в каждом человеке доминанты на лицо другого как главной доминанты человечества, обеспечивающей залог его развития и процветания.

ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ!

1. Ухтомский А.А. Интуиция совести … С. 228. ↑
2. Там же. С. 232. ↑
3. Ухтомский А. А. Доминанта души … С. 85. ↑
4. Ухтомский А. А. Заслуженный собеседник … С. 234. ↑
5. Там же. С. 399. ↑
6. СПбФ АРАН. Ф. 749. Оп. 1. Д. 91/1. Л. 8. ↑
7. Ухтомский А.А. Интуиция совести … С. 168. ↑
8. Там же. С. 180–181 (письмо к К. М. Сержпинской от 20–21 июня 1938 г.). ↑
9. Там же. С. 194. ↑
10. СПбФ АРАН. Ф. 749. Оп. 1. Д. 19. Л. 268. ↑
11. СПбФ АРАН. Ф. 749. Оп. 3. Д. 33/7. Л. 130. ↑
12. Там же. Л. 1. ↑
13. Ухтомский А. А. Доминанта души … С. 593. ↑
14. Ухтомский А.А. Интуиция совести … С. 204 (Из письма к К. М. Сержпинской от 22 июля 1942 г.). ↑
15. Шкаровский М.В. Иосифлянство: течение в Русской Православной Церкви. СПб.: НИЦ «Мемориал», 1999. 400 с. ↑

• Share it
• Email