Фильм «ХРОНОТОП УХТОМСКОГО», созданный АНО «Студия «Другое Небо» при грантовой Президентского фонда культурных инициатив, признан победителем Всемирной премии искусств и, что не менее важно, всколыхул интерес к учению и судьбе академика А. А. Ухтомского у многих зрителей. С глубокой признательностью главному консультанту фильма – доктору биологических наук, профессору Людмиле Владимировне Соколовой публикуем первую часть статьи о братьях Ухтомских

Ухтомский понимает, что совет надо искать у настоящих, надежных друзей. Осенью 1898 г. он приезжает в Петербург к Ивану Петровичу Долбне — своему «учителю мысли» по Кадетскому корпусу, который на тот момент уже перебрался в столицу из Нижнего Новгорода и заведовал кафедрой математики Горного института. Ответ последовал незамедлительно  — Долбня решительно высказался в пользу университетского образования, и тем поддержал Ухтомского в его выборе.

Приехав в столицу, он поселяется недалеко от Смольного, у рыбинских старообрядцев, стараясь особо не входить в близкие контакты с многочисленными влиятельными родственниками и знакомыми, живущими в Петербурге. Главная цель — университет, но и тут не все так просто. Позднее Ухтомский писал, что «решение быть физиологом было у меня с момента подачи прошения в Университет о приеме» ^[1], но физико-математический факультет, куда он стремился поступить был для него закрыт: по действовавшему распоряжению Министерства народного просвещения лиц, окончивших духовные учебные заведения, не разрешалось принимать на естественные отделения университетов. Однако существовала и своеобразная «лазейка»: поступать было нельзя, а переводится с факультета на факультет не возбранялось. А. А. Ухтомский решает воспользоваться этим, и поступает для начала на факультет восточных языков по еврейско-арабскому разряду, благо там он мог пополнить свои знания по истории философии и древним языкам, но уже вскоре начинает хлопоты о переводе его на физико-математический факультет. Его попытки поделиться своими планами с университетскими преподавателями и получить их совет — каким путем лучше идти? — по большей части встречают непонимание. Многие подвергали сомнению его стремление найти естественно-научные основания религиозного опыта, т. е. через физиологию проникнуть в святая святых — в психический мир человека. Так, проф. В. Р. Розен, в то время декан факультета восточных языков, по словам Ухтомского, сказал ему: «С физиологией вы все равно до души не доберетесь; займитесь-ка лучше Упанишадами — там больше глубины и ближе душа»^[2].

Но это не остановило Ухтомского: физиология — вот тот промежуточный этап, который он должен пройти на своем пути «верующего реалиста». В дневнике тех лет он запишет: «Мы привыкли думать, что физиология — это одна из специальных наук, нужных для врача и ненужных для выработки миросозерцания. Но это неверно. Теперь надо понять, что разделение “души” и “тела” имеет лишь исторические основания, что дело “души” — выработка миросозерцания — не может обойтись без знания “тела” и что физиологию надлежит положить в руководящие основания при изучении законов жизни (в обширном смысле)» ^[3].

Осенью 1900 г. просьба А. А. Ухтомского о переводе была удовлетворена, и он становится студентом естественного отделения физико-математического факультета. Ему 25 лет, он уже много пережил, прочувствовал… Его цель — изучить законы деятельности нервной системы, которые лежат в основе познавательной и побудительной активности организма. Что дает ему возможность осуществлять свое поведение и действия целенаправленно? Это было продолжением все того же вопроса, который он поставил перед

собой еще со времен Духовной академии.

А. А. Ухтомский — студент университета

Осенью 1902 г. А. А. Ухтомский приходит в физиологическую лабораторию Николая Евгеньевича Введенского, ученика и преемника И. М. Сеченова по Санкт-Петербургскому университету, и подключается к проводимым там научным исследованиям. Для Ухтомского Н. Е. Введенский станет еще одним учителем — и в научном и в человеческом плане.

Алексей Ухтомский в физиологической лаборатории Санкт-Петербургского университета. 1904 г.

Закончив университетский курс с дипломом I степени, осенью 1906 г. Ухтомский был зачислен на должность лаборанта физиологического кабинета, ему будет предоставлена казенная квартира на 16-й линии Васильевского острова (д. № 29). Отныне основная направленность его научных поисков — изучение природы интегративной деятельности мозга как целостного образования. Несколько лет кропотливой работы, проведенной в лаборатории Введенского, станет для него хорошей школой.

В мае 1911 года А. А. Ухтомский защищает магистерскую диссертацию «О зависимости кортикальных двигательных эффектов от побочных центральных влияний», в которой уже содержится прообраз его принципа доминанты как главного межсистемного принципа работы мозга, обеспечивающего организму возможность активного, целенаправленного взаимодействия со средой. Наличие доминанты как некоего энергийно подпитываемого состояния определенных участков мозга и будет, по его мнению, функциональный статус организма в данный момент времени и вместе с тем векторную направленность поведения.

Но старший брат и тогда не оставлял надежды наставить Алексея на «истинный» путь. Будучи в Петербурге по делам церковной службы, епископ Андрей навещает брата, нередко останавливаясь у него на квартире.

Записка, написанная Алексею Алексеевичу на визитной карточке епископа Андрея

Они общаются, делятся впечатлениями, в частности, о Никольском приходе^[4]. Именно о. Андрей познакомит Алексея с видными деятелями церкви, через именитого родственника князя Эспера Эсперовича Ухтомского, близкого к царскому двору, будет пытаться ввести его в придворные круги.

Андрей будет продолжать назойливо зазывать брата и в монастырь. Но тут для него возникает препятствие: в жизни Алексея появляется Варвара Александровна Платонова — очень близкий, дорогой ему человек, которому он поверяет самые сокровенные мысли, сомнения, страхи — того, чего ему так недоставало с уходом тети Анны Николаевны. Андрей недоволен до крайности «досадной девицей» Платоновой, которая препятствует Алексею Алексеевичу стать на стезю беспрекословного послушания Господу. В 1913 году он будет досаждать Алексею Алексеевичу: «Чрезвычайно странное чувство у меня родилось и к В. А. Она мне стала каким-то личным врагом»^[5]. Почему? Варвара Александровна набожна, не пропускает ни одной службы, живо интересуется историей религии, задает вопросы, читает книги, рекомендованные Алексеем Алексеевичем, обсуждает их с ним, и он с удовольствием устраняет пробел в её знаниях. Какую угрозу со стороны этой девушки увидел Владыка? Похоже, это была элементарная ревность: не с ним советуются, не ему открывают душу, не он слушает и наставляет. Поэтому Андрей не счел нужным разбираться в том, зачем «ей понадобился» брат. Мало того, он взял на себя миссию «толком переговорить» с В. А. и внушить ей — она обязана расстаться с Алексеем Алексеевичем, и об этом просто ставит брата в известность: «Правда, хоть бы мне толком переговорить с В. А. Ведь она не слишком ли увлекающийся человек? Я понимаю всю неловкость твоего положения, но если я всегда стесняюсь с тобой говорить на эту тему, то с нею-то я стесняться не буду, хотя и буду всемерно осторожным»^[6].

Видимо, этот разговор все-таки состоялся, и Варвара Александровна, зная и глубоко уважая владыку, могла изложить и свою точку зрения, которую она описала в своем дневнике еще в мае 1912 года: «Андрей знает, что сеет, а А. А. знает, что хочет собрать. <…> Андрей сразу определил себе дорогу и пошел по ней. <…> У А. А. нет способности организатора, он прежде всего мечтатель, философ, а потом уже как необходимость — деятель. Душа и ум у него не вместе, душою он в церкви, умом в миру. Таким в монастыре быть нельзя. <…> Андрей чудная, яркая, прямая, как стрела, свеча перед иконой, горит она ровным светом и светло от неё не одной душе. Алексей же жжет свою с двух концов. Она не прямая, а переломленная в середине, свеча всё-таки одна, и свет её, если сольется воедино, прекрасен и силен, ярок, ярок будет! Горит же она, как Андреева, для Бога!»^[7] Так написать могла только глубоко понимающая и искренне любящая женщина!

Варвара Александровна Платонова

Вместе с тем епископ Андрей, человек в вопросах веры исступленно нетерпимый, упрямо гнул свою линию и в марте 1916 года, отлично зная о терзаниях и сомнениях брата: «Драгоценный мой брат, не проходит, кажется, часа, чтобы я не вспоминал о тебе. Вчера мне пришло в голову, то ты в отношении В. А. не оригинален. Епископ Симбирский Гурий рассказывал мне когда-то, что он был женихом, что был любим невестою; но она полюбила его любовь к монашеству и сама от него отказалась, сама она и молилась при его пострижении <…> Но В. А. говорит, что ты не выдержишь монастыря, что заскучаешь без книг, что административные должности не для тебя, что ты при своем доверии к людям будешь всегда обманут <…> Я не совсем согласен с этим; что ты поскучаешь, это верно, но все другие беды — мнимые. Да укрепить же тебя Господь!»^[8].

Конечно, сомнения не покидали и самого Алексея, время от времени возвращавшие его к мысли уйти в монастырь. Тем более, что звал его туда не кто-нибудь, а брат, и звал вроде бы искренне. «Как бы мне хотелось, — писал в одном из писем брату Андрей, — когда-нибудь где-нибудь делать одно общее дело вместе с тобою; отдохнул бы я тогда душою от этой ужасной неискренности, с которой приходится сживаться, — конечно, не примиряясь <…>. Вот что, друже; я начинаю злиться на всю эту нечисть, которая, жируя на церковных хлебах, всему мешает <тайно?>. И хочу всю эту сволочь бить (хоть при моих талантах это будет не очень больно); но не знаю, как это безопасно сделать»^[9].

Но Алексей, в силу своего характера и убеждений, не желал вставать на путь какого-либо открытого противоборства, да и в своем главном выборе пути не видел противоречий, ибо науку, дающую возможность познания законов Мира и Истины, он считал наилучшей и наивысшей формой служения Богу.

О встрече братьев в 1916 году мы узнаем из письма Алексея к В. А. Платоновой. Андрей в то время приехал в Петроград по своим делам и остановился в квартире Алексея Алексеевича на 16-й линии Васильевского острова. «Должен сказать, — пишет в письме А. А. Ухтомский, — что брат произвел на меня довольно тяжелое впечатление. У него повышенная температура. Чувствуешь на ощупь, когда пожимаешь ему руку. Затем он очень бледен, худ, и кашляет. Мы жили с ним далеко друг от друга в мире, но было бы очень тяжело мне, если бы он ушел и его больше не было, — ещё чужбее стало бы в мире»^[10]. Слово-то какое — чужбее! Им всё сказано: и любовь, и забота, и переживания — и на самый последний план уходят непонимание и прежние обиды. Как и тогда, в 1902 году, когда его сердце откликнулось на письмо от брата со словами: «Дорогое ты моё сокровище… Знаешь ли, что мы с тобою, несомненно, разрушили довольно стоически все, что любили и чего любить нельзя, но как мы ещё далеки до того, чтобы полюбить то, что единственно заслуживает любви!.. Жутко на душе делается иногда. А далее? — далее только ведь несочувствие. — Лешенька дорогой, неужели ты мне не разрешишь 1) всегда, 2) несмотря ни на что надеяться, что мы вместе и неизменно, будем жить и друг другу сочувствовать? Дорогой, давай жить, пока живем на земле, и поддержи меня тогда, когда, по твоему мнению, это будет нужно»^[11]. И в 1915 году, когда Андрей писал: «Милый ты мой — последний мучитель на земле! Прости меня — я почти плачу сейчас, беспокоясь о тебе, — но вымоли у Бога безошибочность жизненного пути своего. Всем сердцем любящий Е. А.»^[12]

Два родных по крови человека — но каждого ждала своя судьба, им обоим предстояло пройти «через кровь и дым событий» этого трагического в масштабах истории XX века.

Для Алексея с поступления в университет начался его путь в большую науку. 40 лет своей жизни он посвятит Санкт-Петербургскому университету, став достойным продолжателем традиций физиологической научной школы, заложенной некогда великим И. М. Сеченовым. Он пройдет путь от студента до академика, создаст уникальное по значимости учение о доминанте как важнейшем факторе целенаправленного поведения организма, равно как и духовной направленности человека и общества в целом — но это уже предмет иного рассказа.

Андрей же станет не только видным церковным иерархом, но и талантливым публицистом, активным общественно-политическим деятелем. В его судьбе отразилась и судьба России того времени, ее духовных метаний, и судьба русского православия.

В жизни Андрею предстоит пережить много перемен: служба в одной епархии будет сменять другую. Возможно, причина кроется и в слишком прямолинейном характере Андрея — во многих вопросах он шел напролом. После служения инспектором Александровской миссионерской семинарии в Осетии с1899 года в сане архимандрита его назначат служить в Казань, где он станет наблюдателем Казанских миссионерских курсов, просветителем татар и других волжских народов. В начале октября 1907 года будет хиротонисан во епископа Мамадышского и станет викарием Казанской епархии — первым Казанским викарием по делам миссионерства.

Понимая всю серьезность этого нового назначения, Андрей поделится своими сомнениями и будет просить духовной поддержки у непререкаемого для него еще со времен юности авторитета — отца Иоанна Кронштадтского, который в ответном письме от 26 сентября 1907 года ободрит его: «Чего Вам смущаться? Вы имеете и будете иметь такого сильного Помощника, Который был и жил в апостолах, мучениках, святителях, преподобных, Который готовит Вам венец бессмертия за краткий подвиг. Смело и с упованием беритесь за плуг и взорвите окаменевшую ниву, направляйте других, возбуждайте, укрепляйте их упование на воздаяние от Мздовоздаятеля»^[13].

Епископ Андрей (Ухтомский) и о. Иоанн Кронштадтский

Сам Владыка писал о своем казанском периоде так: «В 1907 году я стал викарием в Казани. Мне представилась возможность говорить правду. Я стал противником той грубой русификации, которая практиковалась во всем Поволжье»^[14]. Им был создан журнал «Сотрудник братства св. Гурия», со страниц которого велась борьба с «Союзом Русского народа»^[15] как «объединением лжеправославных лжепатриотов». Но, видимо, это было не по нраву кому-то из власти предержащих, и за свой неуживчивый характер и прямолинейность в высказываниях в 1911 году епископ Андрей был отправлен из Казани, как он сам говорил, «в серьезное изгнание»^[16], в Сухуми, где возглавил Сухумскую епархию и продолжил свою борьбу с русификацией местного населения. Об успехах работы владыки на этом поприще сообщат и столичные газеты: «Все восторженно отзывались о его истинно апостольской деятельности, о его неутомимости, простоте, доступности, любви ко всем без исключения, его горении духом ревности о просвещении находящихся во тьме религиозного неведения»^[17].

В 1913 году новый, и последний, перевод владыки Андрея — в Уфу как епископа Уфимского и Мензелинского.

Летом 1914 года в Россию пришла Первая мировая война. Отношение к ней у братьев было разное, равно как впоследствии и к революции. На полях одной из книг А. А. Ухтомский напишет: «Там, где оборвано предание христовой церкви, человечество быстро скатывается в животное состояние. Это показали немцы в 1914 году, на удивление наивной Европы грабившие женщин, детей и стариков и издевавшиеся над беззащитными не в пример кафрам и готтентотам. — и далее приведет слова Василия Ивановича Немировича-Данченко — писателя и журналиста, военного публициста Первой мировой войны: ˮКлоп, увеличенный в бесконечное число раз, до размеров слона, не мог быть кровожаднее. Змея не злее этой разбойничьей шайки, неиствующей в стране великих поэтов, философов и гуманистов. Прусская каска, прикрывшая от неба и его божественного света Германию, оскотинила еёˮ (Немирович-Данченко. Русское слово в августе 1914 г. Перепечатка в Биржевых ведомостях. 12.08.1914. № 14306)»^[18].

Владыка Андрей, находясь в Уфе, в 1914 году выступает с патетическими статьями в местной газете, видя в этом времени залог духовного возрождения России, подчеркивая великую роль в этом самопожертвования русского народа: «Да, братие, — правда, что нашей дорогой России теперь и не узнать! — Все изменилось, переродилось, обновилось! Там, где было пьянство и скверная брань, — теперь святая молитва… При внимательном чтении известий с войны всякая душа русская должна наполниться восторгом»^[19].

Но многое в общественной жизни царской России не могло не вызывать у него тревоги. Так, выступал в газетах против растущего влияния Григория Распутина на государственную и церковную жизнь. Узнав, что тот своими действиями подменяет даже право Синода выбирать церковных иерархов, владыка в 1916 г. издает приказ об отмене в своей епархии «назначенства»^[20]. Ответ был незамедлительный: обер-прокурор Св. Синода В. Н. Львов предложил ему уйти подобру-поздорову в отставку. 9 января 1917 г. владыка Андрей пишет статью «Равнение на средних людей», в которой указывает, что «государственное несчастье заключается в том, что наши власти нисколько не ценят ни знаний, ни талантов, ни даже героизма. Им нужны только средние люди, вечно подлаживающиеся под всякое течение, вечно торгующие своей совестью, почти бессовестные»^[21]. Это отношение властей он в полной мере прилагал и к себе. Ему предоставили возможность «отличиться»: в марте того же года о. Андрея телеграммой от обер-прокурора вызвали в Петроград, и здесь, со ступеней Казанского собора он благословляет на подвиг солдат перед их отправкой на фронт, затем по просьбе военного министра А. И. Гучкова сам выезжает на театр военных действий, в Ригу и Двинск, где обращается к солдатам с напутственным словом. Посещает он и пленных.

После возвращения с фронта Владыка вновь вернулся к своей миссионерской работе в уфимской епархии. О тех трудностях, с которыми ему приходилось сталкиваться на этом пути, мы узнаем из письма Алексея Алексеевича к В. А. Платоновой, которое было написано еще 25 июля 1915 года: «О брате моём я знаю, что он возвратился из поездки по наиболее глухим местам епархии в тяжелом душевном состоянии и больным. Сообщили даже, что кашлял кровью. Тяжело легла на его душу поездка к язычникам. В письме ко мне он только обмолвился мимоходом, что “наша интеллигенция, поселившаяся между язычниками, делает всё возможное, чтобы отвратить их от Христа и приготовить к атеизму или, в крайнем случае, к принятию мусульманства”. А теперь от одного батюшки, приехавшего из Уфы, слышу, что язычники встретили преосвященного Андрея крайне враждебно и потом будто бы даже выжигали место на земле, где он стоял, беседуя с ними!.. Тяжело это, в самом деле, особенно при сознании, что такая враждебность христианству возбуждена русскими же людьми, не ведающими, что творят! Дай Бог сил, бодрости и любви брату до конца!»^[22]

Да, врагов, «скрытых и злостных», у Андрея в его миссионерской деятельности было немало, и Алексей всякий раз переживал за брата, старался успокоить. Он прекрасно понимал его — став в 1912 году старостой Никольской единоверческой церкви и участвуя в жизни санкт-петербургского и Всероссийского единоверия, ему самому пришлось столкнуться с борьбой внутрицерковных группировок и партий, раскалывающих людей в едином общем деле.

Если Андрей видел в войне, в самопожертвовании русского народа «за други своя» залог духовного возрождения России, то у Алексея другое — уже с первых дней войны в нем живет тревога. В связи со всеобщей мобилизацией на войну с Германией ушла на фронт и часть сотрудников физиологической лаборатории университета. «Здесь у нас мобилизация. Университетский двор и главное здание готовится под солдат, — строятся кухни, готовятся помещения. Плоха стала Россия, боюсь я за неё. Помоги, Господи хоть за то, что меч вынимается теперь не за свой эгоизм, вроде корейских концессий, а по-старинному — за братий своих. Неужели придется пережить унижение России? Не дай, Господи! А я опять начинаю жалеть, что не в войсках я!»^[23] Он с огромным вниманием и болью следил за развертыванием событий и ходом военных действий на полях сражений, делал выписки и заметки о роли и значении этой «кровавой бойни», в которой гибли тысячи русских, ни в чем не повинных, людей, для дальнейшей судьбы России, с отчетливостью понимая, что военные действия станут лишь прелюдией каких-то глобальных революционных перемен, назревающих в жизни родного отечества, осознавая их неотвратимость и глубинные причины.

В 1915 году он писал в письме старцу, наставнику поморского согласия Ф. П. Савостину: «Великие события произошли на русской земле, события, которых, впрочем, надо было ожидать с первого дня теперешней войны. Могу сказать, что с июля месяца 1914 года я чувствовал с ясностью, что должно совершиться то, что совершилось теперь <…>, потому что вступили мы в войну против Германии и Австрии с очень высокими идеалами — защиты угнетенного народа сербского против угнетателей, в то время как в своей внутренней жизни сами продолжали угнетать свой родной русский народ! <…> Высокие же знамена, которые дерзает поднять человек, обязывают его самого отказаться от несправедливостей, которыми он сам живет у себя дома, и если он не захочет отказаться от них, то собственные же его знамена и губят его! <…> Но теперь страх возникает еще о том, чтобы совершившееся было в самом деле на пользу, а не на всякую погибель нашему народу! Мало ведь освободиться от внешнего рабства, — нужно освободиться от рабства внутри себя; потому что ведь лишь бы был дух рабства внутри человека, а внешний поработитель всегда найдется!»^[24]

Внимательно следя за общественно-политической жизнью России начала XX века, Ухтомский все более убеждается в том, что только революция сможет разрубить гордиев узел назревших противоречий. Первую русскую революцию 1905–1907 гг. он встретил с определенной надеждой, что таким путем можно внести перемены в жизнь народа — «Революция. Пусть так, пусть будет “революция”. Не в слове дело. Дело в правде»^[25]. Но сам он, как и вся страна, стоял на духовном перепутье: «Я — переходная форма. Я люблю старое и не могу уже им жить. Почитаю и приветствую новое, но до сих пор не могу ему отдаться. А рядом творится жизнь, и я не могу ее догнать, войти в ее светлое движение. Она не ждет таких, как я»^[26].

1. Там же. С. 432. ↑

2. Ухтомский А.А. Заслуженный собеседник … С. 80. ↑

3. Там же. С. 43. ↑

4. С 1904 г. А. А. Ухтомский становится прихожанином Никольской единоверческой церкви в Санкт-Петербурге и активно вовлекается в ее приходскую жизнь: участвует в создании Никольского единоверческого братства и во многих его начинаниях, в первую очередь, на ниве просвещения и образования. Будучи избран в 1912 г. старостой Никольской единоверческой церкви, он принимает участие в работе по организации братского единоверческого училища и женской гимназии, богодельни для престарелых женщин Никольской единоверческой церкви; представляет петербургский единоверческий приход на 1-м и 2-м Всероссийских съездах православных старообрядцев (единоверцев) (1912, 1917), участвует в работе Поместного собора Православной русской церкви (1917–1918). ↑

5. Санкт-Петербургский филиал Архива Российской академии наук (СПбФ АРАН). Ф. 749. Оп. 2. Д. 509. Л. 14–15 об. (письмо владыки Андрея брату от 18 ноября 1913 г.). ↑

6. Там же. ↑

7. СПбФ АРАН. Ф. 749. Оп. 3. Д. 76 (дневник В. А. Платоновой. Запись мая 1912 года). ↑

8. Кузьмичев И.С. А. А. Ухтомский и В. А. Платонова: Эпистолярная хроника. СПб.: Журнал «Звезда», 2000. С. 77. ↑

9. СПбФ АРАН. Ф. 749. Оп. 2. Д. 509. Л. 3–4 об. (письмо епископа Андрея брату). ↑

10. Ухтомский А.А. Интуиция совести … С. 101 (письмо к В. А. Платоновой от 8 февраля 1916 г.). ↑

11. СПбФ АРАН. Ф. 749. Оп. 2. Д. 509. Л. 1–1 об. (письмо владыки Андрея брату. 24 июля 1902 г.). ↑

12. СПбФ АРАН. Ф. 749. Оп. 2. Д. 509. Л. 27–28 об (письмо владыки Андрея брату от 6 мая 1915 г.). ↑

13. Письмо Батюшки отца Иоанна Кронштадтского к епископу Андрею в 1907 году // Сотрудник Братства Св. Гурия. 1911. № 33. С. 517–518. ↑

14. Центральный архив ФСБ России (ЦА ФСБ РФ). Р-40798. Т. 1. Л. 38–82. Автограф: «Моя политическая исповедь». Гл. 4. «Я не был идолопоклонником при царе». ↑

15. «Союз русского народа» — массовая черносотенная монархическая лоялистская организация, действовавшая в Российской империи с 1905 по 1917 год. Программа Союза основывалась на девизах «За Веру, Царя и Отечество» и «Россия для русских». ↑

16. ЦА ФСБ РФ. Р-40798… «Моя политическая исповедь». Гл. 4. ↑

17. Санкт-Петербургские ведомости. 1912 г. № 251. 9 ноября (Заметки по поводу деятельности преосвященного Андрея, епископа Сухумского). ↑

18. Ухтомский А.А. Заслуженный собеседник … С. 396–397. ↑

19. Епископ Андрей. Письма к пастырям Уфимской Епархии // Уфимские епархиальные ведомости. 1919. № 19 (Письмо Х). Все письма владыки Андрея (I–XII) были изданы также отдельной брошюрой (Уфа, 1915). ↑

20. Назначенство — замещение выборных должностей путём назначения. ↑

21. ЦА ФСБ РФ. Д. Р-40798. Т. 1. Л. 38–82 (Автограф: «Моя политическая исповедь». Гл. 4 «Я не был идолопоклонником при царе»). ↑

22. Ухтомский А.А. Интуиция совести… С. 84 (письмо к В.А. Платоновой от 24 июля 1915 г.). ↑

23. Там же. С. 56 (письмо к В. А. Платоновой от 29 июля 1914 г.). ↑

24. Ухтомский А.А. Доминанта души: Из гуманитарного наследия. Рыбинск: Рыбинское подворье, 2000. С. 357–358. ↑

25. Санкт-Петербургский филиал Архива Российской Академии наук (СПбФ АРАН). Ф. 749. Оп. 1. Д. 87(12). Л. 7–8. ↑

26. Ухтомский А.А. Заслуженный собеседник … С. 112. ↑

• Share it
• Email