Фильм «ХРОНОТОП УХТОМСКОГО», созданный АНО «Студия «Другое Небо» при грантовой Президентского фонда культурных инициатив, признан победителем Всемирной премии искусств и, что не менее важно, всколыхул интерес к учению и судьбе академика А. А. Ухтомского у многих зрителей. С глубокой признательностью главному консультанту фильма – доктору биологических наук, профессору Людмиле Владимировне Соколовой публикуем первую часть статьи о братьях Ухтомских

На старинной, дошедшей до нас, фотографии 1885 года изображена семья князя Алексея Николаевича Ухтомского — последнего владельца усадьбы «Вослома», что располагалась в 10 верстах от Рыбинска. Князья Ухтомские — древний русский княжеский род, потомки Рюрика, отрасль удельных князей Белозерских, происходящих от князей Ростовских. Один из них — Иван Иванович Карголомский владел Ухтомской волостью — отсюда и пошла фамилия князей. Из трех ветвей рода, ведущих начало от сыновей Ивана Ивановича Карголомского, одна угасла в начале XVII в., представители двух других жили на территории Ярославского края до начала XX в.

Алексей Николаевич Ухтомский окончил Морской кадетский корпус в Петербурге, в течение 10 лет служил на Балтийском флоте, по болезни в чине мичмана вышел в отставку, женился и поселился с семьей в своем родовом имении Вослома. В браке родилось шестеро детей: четыре сына (два из них умерли в младенчестве) и две дочери.

Так они и изображены на фотографии 1885 г. (слева направо): мать Антонина Федоровна, младший сын Алексей 9-ти лет, старшие — дочь Мария 10-ти лет и сын Александр 12-ти лет, отец Алексей Николаевич и младшая дочь Елизавета 8-ми лет. Все вместе, как одна дружная семья… Но фотография мало что может рассказать нам об их взаимоотношениях. Знаем лишь, что Алексей Николаевич в силу своего знатного положения принимал деятельное участие в общественной жизни Рыбинского уезда, занимая выборные должности мирового посредника, депутата дворянства, председателя уездной земской управы, члена дворянской опеки, был почетным мировым судьей. В быту же он предпочитал скромный, уединенный образ жизни: занимался изучением народной медицины и чтением исторической и военной литературы. Антонина Федоровна, напротив, слыла женщиной с решительным, твердым и даже жестким характером, она играла на бирже, давала ссуды под заклад.

В начале июня 1876 г. из Рыбинска в Вослому приехала родная сестра Алексея Николаевича — княжна Анна Николаевна Ухтомская, которая незадолго до того похоронила их мать, за которой бессменно ухаживала, так и не создав собственной семьи. Чувствуя себя одиновой, она искала у брата ответа на вопрос: как дальше жить, как справиться с этой неожиданно обрушившейся на нее свободой и опустелостью? Предприимчивая в житейских вопросах мать предложила ей взять на попечение младшего сына — годовалого Алексея. После долгих раздумий Анна Николаевна согласилась на этот шаг, и 27 сентября, в Воздвиженье, они переехали в Рыбинск, где у нее был собственный деревянный домик на Выгонной улице, доставшийся ей в наследство от родителей.

С тех пор они так и жили: основная семья со старшим сыном и сестрами — в барском доме восломского имения или в Рыбинске, где имела каменный дом на Нижне-Новой улице (ныне ул. Луначарского), куда семья переезжала на зимнее время, а младший сын Алексей с тетей — в «старом дедовском домике». Правда, их приглашали на лето погостить в родовую имение и поэтому, как полагает Н. Н. Бикташева, «недостатка в общении с родителями, братом и сестрами Алеша не испытывал»^[1]. Так ли это?

Александр был на три года старше Алексея, но учились они в одной и той же рыбинской мужской гимназии, что находилась недалеко от дома на Нижне-Новой улице Рыбинска, где жила семья князя Ухтомского. Получается, что после занятий Александр шел направо, в родительский дом, а Алеша — в другую сторону, на окраину Рыбинска, в Зачеремушье, где он жил с тетей.

С Анной Николаевной Ухтомской в гимназические годы

Что творилось в это время в душе Алексея? Испытывал ли он щемящую потребность ребенка в родительской любви? К счастью, судьба подарила ему Анну Николаевну, которая полностью заменила ему мать, не только взяв все заботы о нем на себя, но и бережно воспитывая его юное сердце и душу. «Она первая, кто познакомил меня с Богом», — напишет впоследствии А. А. Ухтомской. Он вспоминал о ней так:

«Моя покойная тетя, которая меня воспитала, простая и смиренная старушка, своим примером наглядно дала мне видеть с детства, как обогащается и оплодотворяется жизнь, если душа открыта всякому человеческому лицу, которое встречается на пути. Постоянная забота о другом, можно сказать, была ее постоянной “установкойˮ. Старая девушка, не имеющая так называемой “личной жизниˮ или “счастьяˮ в обыденном, ужасно принижающем человека смысле слова, она была для людей подлинным “лицомˮ и “желанным Собеседникомˮ, к которому стекались и далекие малоизвестные люди за советом и утешением, потому, что она ко всякому человеку относилась как к самодовлеющему “лицуˮ, ожидающему и требующему для себя исключительного внимания. Она имела возможность относительно покойно и безбедно жить в своем углу с некоторым “комфортомˮ. Фактически она обо всем этом забывала и тряслась по осенним проселочным дорогам в распутицу, оставляя все свое, и с опасностью для жизни в ледоход тронувшейся Оки под Нижним переправлялась на ту сторону, и все потому, что у нее не было жизни без тех, кого она любила. А любила она, можно сказать, всех, кто ей попадался, требуя заботы о себе. То она воспитывает своих младших братьев в громадной семье моего деда, то берет к себе осиротевших детей от прежних крепостных, потом отдается целиком многолетнему уходу за параличной матерью, в то же время подбирает двух еврейских девочек, оставшихся после заезжей семьи, умершей от холеры, и отдается этим девочкам с настоящей страстью, потом, схоронив мать свою, берет меня, на этот раз с тем, чтобы умереть на моих руках. Под влиянием живого примера тети я с детства привыкал относиться с недоверием к разным проповедникам человеколюбивых теорий на словах, говорящих о каком-то “человеке вообщеˮ и не замечающих, что у них на кухне ждет человеческого сочувствия собственная “прислугаˮ, а рядом за стеной мучается совсем “конкретный человекˮ с поруганным лицом»^[2].

«Мне было дано громадное счастье в том, что я в детстве и юности глубоко и неразрывно любил и чувствовал тетю; это как бы разбудило меня на всю дальнейшую жизнь, заставив почувствовать и понять, как драгоценен, в то же время — непрочен и хрупок всякий человек»^[3].

Мать, скинув все попечение о младшем сыне на плечи Анны Николаевны, вместе с тем внимательно следила за тем, чтобы он шел «правильной» дорогой, достойной княжеского титула. В 1888 г. по ее настоянию (в продолжение семейной традиции!) Алексея, даже не дав ему закончить полный курс гимназии, отправляют на обучение в Нижегородский графа Аракчеева кадетский корпус, куда годом раньше поступил и старший брат Александр.

Фото. Александр (слева) и Алексей (справа) Ухтомские в годы обучения в Нижегородском кадетском корпусе

Они снова вроде бы вместе, идут одной дорогой… Но история не сохранила нам никаких свидетельств об отношениях между братьями как гимназические годы, так и в период обучения обоих в кадетском корпусе. Для Алексея годы пребывания в военном корпусе были важной вехой в его жизни. Как он позже вспоминал, именно здесь ему был дан первый толчок в науке. Иван Петрович Долбня, преподававший в корпусе математику, пробудил у юноши любовь к науке, к познанию истины, стал для него «учителем мысли». «Для меня, — напишет А. А. Ухтомский, — И. П. Долбня был наиболее важным воспитателем в научном и общефилософском смысле, да и вообще я считаю его самым важным и влиятельным для меня воспитателем моего “нутраˮ после моей покойной тети». В корпусе у юноши зарождается глубокий интерес к теории познания, психологии, истории и языкам. В психологии его интересуют прежде всего вопросы, связанные с природой и сутью религиозной веры.

Мать была уверена, что окончание корпуса открывало перед сыновьями блестящие перспективы, учитывая их родовитую принадлежность. Но все изменилось после одной, знаковой для них, встречи с отцом Иоанном Кронштадским, который к тому времени уже приобрел всенародную известность и широко почитался как молитвенник, чудотворец и прозорливец. Встреча его с братьями Ухтомскими состоялась на волжском пароходе, когда мать везла сыновей из корпуса домой на каникулы. Как вспоминал впоследствии А. А. Ухтомский, отец Иоанн долго беседовал с ним и с братом Александром, и этот разговор, по-видимому, сыграл немалую роль в их решении презреть военную карьеру и встать на путь духовного служения, даже вопреки родительской воли.

Все так и произошло: в 1891 г. после успешно сданного экзамена Александр был принят в состав юбилейного пятидесятого курса Московской духовной академии. Тремя годами позже, в 1894 г., на словесное отделение академии поступает и Алексей. Вновь, казалось бы, один путь, но посыл к поступлению в это высшее духовное учреждение у братьев был, по всей видимости, разный: Александр, некогда очарованный отцом Иоанном, мечтал о столь же яркой и необычной судьбе, всенародном признании на ниве церковного служения, а Алексей в этом увидел возможность получить достойное философское и историческое образование, т. е. тот недостающий ему объем знаний, который позволил бы с научно-исторических позиций подойти к решению вопроса о природе религиозных верований. Не есть ли вера естественный и необходимый закон жизни человека? И как совместить природное и духовное начало в человеке?

Фото. Александр (слева) и Алексей (справа)Ухтомские — студенты Московской духовной академии

В 1895 году старший брат Александр заканчивает обучение в Московской духовной академии, его выпускное сочинение — «О гневе Божием». Выразив желание и дальше служить на духовном поприще, он в декабре того же года будет пострижен в Благовещенском кафедральном соборе (Казань) в монашество с наречением имени Андрей, рукоположен в иеромонаха — с зачислением в братию Казанского архиерейского дома (функционировавшего на правах монастыря). «В 22 года я был иеромонахом, — вспоминал впоследствии Андрей (Ухтомский). — Я пошёл служить духу, освобождению человеческого духа от всяких препятствий к его свободе и свободе развития человеческого духа»^[4].

Через два года он будет перемещён на должность инспектора Александровской миссионерской духовной семинарии (с. Ардон, Северная Осетия), награждён наперстным крестом от святейшего Правительствующего Синода и получит звание соборного иеромонаха Московского Донского ставропигиального монастыря.

Еще через два года, в августе 1899-го, Андрей будет назначен на должность наблюдателя Миссионерских курсов при Казанской духовной академии и уже через месяц возведён в сан архимандрита Казанского Спасо-Преображенского монастыря.

А что же Алексей? Он поступил в Духовную академию тремя годами позже старшего брата. Живет не в общежитии академии, а на съемной квартире. Тетя Анна Николаевна регулярно приезжает к нему, и об этих встречах с бесконечно родным ему человеком он будет помнить всю жизнь. Мать тоже навещала, но очень редко, да и то, вероятно, больше для встречи со своим старшим любимцем.

Приближался конец обучения в академии. Темой своего выпускного сочинения на степень кандидата богословия А. А. Ухтомский избрал «Космологическое доказательство бытия Божия». В нем он дал широкий исторический экскурс того, как складывались на протяжении веков взаимоотношения церкви и науки, религиозных догм и начал естествознания. Для Ухтомского противопоставление «Природы» и «Бога» отражает старую и изживающую себя установку на разъединение «естественного» и «сверхъестественного» начала в человеке, телесного и духовного и, в конечном итоге, — науки и религии. Можно ли найти согласие между миром природы и миром человеческой мысли? Есть ли возможность рассматривать их с единых позиций? В своем дневнике тех лет он запишет:

«Два пути, две сокровищницы мысли известны мне и современному мне человечеству, в которых оно может черпать ответ на вопросы жизни: первый, завещанный мне воспоминанием и лучшим временем юности, — путь христианской и святоотеческой философии: второй — в науке, которые и есть метод по преимуществу. Почему, откуда это роковое разделение путей, имеющих одну цель впереди себя? Не составляют ли эти два пути по существу одно? — вот вопрос, всю полезную важность которого я пойму, вероятно, лишь когда буду ближе к его решению, но которым занимаюсь прежде всего»^[5].

Вторая глава сочинения Ухтомского, озаглавленная им «Естественная наука и идея Бога», осталась лишь в наметках, и причиной тому была тяжелая болезнь Анны Николаевны — беда, надолго оторвавшая Ухтомского от научных трудов, не дающая мыслить свободно. Главный вопрос, который он ставит перед собой, звучит так: для того чтобы с научных позиций доказать бытие Божие, нужно признать тесную взаимосвязь Бога и Природы, и сделать это можно только одним путем: включив религиозный опыт, исторический и личный, в сферу научного познания. Его по-прежнему мучали вопросы: что заставляет человека стремиться к Богу, верить в заповеди, возносить молитвы, различать добро и зло? Что толкает его на подвижничество, отказ от житейских радостей, что заставляет религиозных людей идти на смерть за веру? В своем дневнике от напишет: «В Духовной Академии у меня возникла мысль создать биологическую теорию религиозного опыта. Реальное же побуждение искать правду у меня не исчезнет, пока буду помнить тётю Анну. На фоне бесконечного Ничто во мне борются великие традиции, данные мне прошлою жизнью человечества. И их я должен примирить»^[6]. А в своей диссертации Алексей Алексеевич напишет: «Сближение богословия с духом науки вообще не может не быть дорого, если дороги сами по себе интересы мысли. И тем своевременнее обратить большее внимание на это сближение, чем то, было до сих пор»^[7]. При этом он уверен, что физиология, психология и история религиозного опыта — вот те области, в которых может быть намечен истинный прорыв в понимании природы человека.

Но сомнения не уходят. «Очень трудная задача решить, — пишет Ухтомский в дневнике 1897 года, — какая общественная функция тебе естественно предназначена; это тот вопрос, который нас так тяготит при так называемом “выборе карьеры”»^[8]. Какой же путь выбрать для себя? Старший брат, делая успешную церковную карьеру, безусловен — только церковное поприще, и если не монастырь, то хотя бы какая-либо миссионерская деятельность! Сам он в это время уже готовится к ней: с 1897 года он будет инспектором Александровской миссионерской семинарии в Ардоне (Осетия). Но юноша не уверен, о чем запишет в своем дневнике: «Мое поступление на духовно-учебную службу было бы понятно мне тогда, если бы я имел что-либо внести туда новое и лучшее, если бы я заменил там человека, не способного сделать то, что могу и имею сделать я. Но ничего такого, чего лучше меня не могут сделать мои товарищи по высшей школе, — в учебной и воспитательной практике духовной школы не существует. Поэтому мое поступление туда будет по меньшей мере неосмысленным действием. Если кто-нибудь желает моего поступления на духовно-учебную службу во имя партийности, то я на это должен сказать, что считаю вообще бессмысленным и недостойным всякое лицедейство перед людьми. У меня есть причины не идти в монахи, и очень веские, о которых здесь, впрочем, не место распространяться. Я не считаю себя в силах — идти в священники; да к этому я никогда не чувствовал никакой склонности»^[9]

Может быть, — решает Ухтомский, — правильнее выбрать традиционный для их рода путь, т. е. военную службу, к примеру по ведомству Военных учебных заведений, имея уже за плечами годы обучения в Кадетском корпусе? Или все же путь в науку, в университет? Ведь он уже навсегда заражен этим неугасимым «вирусом» научного искательства, да и цель, которую он поставил перед собой — подойти ближе к познанию природы человеческой души, неустанно звала, манила, настойчиво о себе заявляя: «Два пути, две сокровищницы мысли известны мне и современному мне человечеству, в которых оно может черпать ответ на вопрос жизни: первый, завещанный мне воспоминанием и лучшим временем юности, — путь христианской и святоотеческой философии; второй — в науке, который есть метод по преимуществу. Почему, откуда это роковое разделение путей, имеющих одну цель впереди себя? Не составляют ли эти два пути по существу одно? — вот вопрос, всю полезную важность которого я пойму, вероятно, лишь когда буду ближе к его решению, но которым занимаюсь прежде всего» ^[10].

И здесь сама судьба подвела его к принятию решения. В июле 1898 года после долгой и тяжелой болезни умирает его любимая тетя Анна Николаевна — друг и защитник, «единственно родной человек на Земле», дарившая ему поистине материнскую любовь, которой он был лишен с детства, бережно взрастившая его сердце и душу. После ее смерти, не в силах справиться с этой трагедией, Алексей принимает решение отойти от мира: совершает паломничество в Оптину пустынь, а затем уходит в Иосифо-Волоколамский монастырь ^[11], надеясь там восстановить утраченное равновесие и создать «собственную келью — с математикой, с свободой духа и миром»^[12]. Он пробудет в монастыре с сентября 1898 г. по февраль 1899 г., но желаемого успокоения так и не найдет. «Дух веками создававшегося монастырского безделия подавляет меня. Чувствую себя вышибленным из моей милой научной колеи. Затхлая, пропитанная вековой пылью, идущая уже который век из кельи в келью, атмосфера прозябания, растительной жизни на лоне серой русской природы и серого русского армяка, атмосфера, которой дышали поколения за поколениями, одурманивает, оглушает, душит: трудно становится слово сказать»^[13].

Именно тогда созревает окончательное решение — поступать в Императорский Санкт-Петербургский университет. Родители не поняли этих очередных «шатаний» младшего сына, особенно непримирим был старший брат — Александр.

Отношения между братьями, выросшими в разных «средах», всегда были непростыми — судьба то сближала их, то вновь разъединяла пропастью непонимания и обид. В детстве Андрей, по его воспоминаниям, был буквально «влюблен» в младшего брата, называл «своим учителем», но по мере расхождения их жизненных путей стал почти грубо, навязчиво, авторитарно вмешиваться в жизнь Алексея, заявлять «права» на него. Но дело даже не в этом: не уставая говорить о «большой любви и тревоге за брата», Андрей затрагивал самое дорогое в его жизни — попытку и дальше развивать ту огромную тему, которая была заложена в основу его богословской диссертации. Андрей считал это проходной темой и настоятельно советовал Алексею «поскорее разделаться с этой «книжечкой». Более того, он обвинял и всех тех, кто был с ним рядом и поддерживал его. Понимая, что теряет контроль над младшим, он узрел «корень зла» в Анне Николаевне, обвинив ее, уже смертельно больную, в «порче брата», в плохом воспитании вверенного ей дитя, и вообще назвав ее «виновницей охлаждения брата к матери и отцу». Но Алексей же знал и другое: как тот же Андрей доводил тетушку до слез, говоря ей, что воспитанник таки бросит ее. «Эти сволочи, вроде иеромонаха Андрея, — запишет он в дневнике, — хотели, чтобы я бросил, прямо бросил тетю Анну Николаевну, забыв все, что она есть для меня»^[14]. Помнил он и о постоянных унижениях, которые тете приходилось терпеть ради него от родительской семьи. Истратив почти все свои сбережения на воспитание любимого Алеши, она вынуждена была обращаться к брату с просьбой о материальной помощи, ссылаясь на те или иные нужды (собственное лечение, необходимость купить новое пальто для него), на которые она часто получала отказ и обвинения в «нахальных» притязаниях. А ведь все эти просьбы прикрывали одно — надо было оплачивать столь важное для Алексея обучение в академии. Сердцем он помнил все те унижения и несправедливость со стороны семьи, которые суждено было претерпеть ему и которые легли на плечи его «незабвенной старушки». Не в этом ли крылась причина семейного охлаждения?

Но он понимал и то, что связан с семьей кровными узами и никогда не забывал об этом, беспокоился о здоровье ее членов, первым бросался на помощь тем, кто в ней нуждался: сестра Лиза, младшая и нежно любимая им, когда просила его приехать в Рыбинск, только чтобы помолиться рядом с ее умирающим мужем, или когда уходил отец… Эти беды все отодвигали на задний план. В 1913 году, когда мать умирала на его руках, несмотря на возникшую между ними духовную пропасть, он попытался ее понять: «она была страстной натурой, гордой и честолюбивой матерью, и её огромная трагедия в том, что дети, которым она посвятила жизнь, не оправдали её упований и не оценили её трудов»^[15]. «Мать мою очень жаль, — писал он в письме к своему другу Варваре Александровне Платоновой, — такая она одинокая и суровая, — холодно ей в себе самой»^[16].

Совершенно другое отношение к матери было у Александра. Он вспоминал о ней как о «безгранично доброй женщине», говорил о своей искренней любви и уважении к родителям. Но в то же время давал им такие характеристики: «Они не отличались ни глубоким образованием, ни природными способностями. Они вообще были люди средние»^[17]. (Это при том, что отец и мать учились в Петербурге: Алексей Николаевич в Морском кадетском корпусе, Антонина Федоровна в Павловском институте благородных девиц.) Отца он описывал как человека с «неуживчивым характером», о матери писал, что она «хоть и молилась, читала святые книжки, но, конечно не задумывалась над какими-нибудь философскими вопросами. Это было выше её сил»^[18]. При этом Андрей даже не упоминал о тех усилиях, которые мать предпринимала для продвижения его карьеры, например давала ему деньги, скупала земли в Казани, даря их любимому сыну для устройства им приходов — это все воспринималось как должное.

Эгоизм, авторитарность, и в чем-то гордыня Андрея проявились и в памятном для Алексея 1897 году, когда ему предстояло выбрать самый важный для него выбор. Тогда, уже будучи иеромонахом, Андрей с высоты своего положения стал почти диктовать «свое решение» Алексею: тот, как и он, должен посвятить себя Церкви, и уж если не видит свое место в монастыре, то, на худой конец, следует пойти на службу наблюдателем каких-нибудь отдаленных церковно-приходских школ или найти себе место в дальних семинариях! Ухтомский записал в своем дневнике: «Помню, что на мое заявление, что я думаю поступать по окончании Академии в Университет, Андрей (летом 97 года) проповедывал, что тут уже надо будет уезжать из России (разумеется — в качестве ненужного, даже вредного элемента)». И это вызвало гневную реакцию уже со стороны Алексея. Он продолжает: «Нет, простите, о. Андрей и все философаты в Вашем духе! Россия столь же моя, сколько Ваша; и да предоставьте мне, и всякому, внести свою лепту на ее преуспеяние, как всякий из нас ее понимает. И если я полагаю, что ее преуспеяния — в развитии мысли, то да предоставится мне послужить моим ближним в этом смысле; совершенно также, как поклонникам слов, слов, слов — предоставляется говорить, говорить, говорить, ибо они то делают с благими намерениями»^[19].

Одним словом, вместо поддержки и понимания со стороны старшего брата Алексей столкнулся с его попыткой сделать из него подобие себя, пусть и из с самых «благих» побуждений. Уже позже, в 20-х годах, он доверительно скажет своей ученице Анне Казанской (Копериной), что «в детстве, а потом в Кадетском корпусе и Духовной академии брат имел на него очень большое влияние и был авторитетом. Но когда он постригся в монахи, стал отцом Андреем, да вместо смирения вознёсся, поставил себя превыше всех и своего брата, вот тут они с ним крупно повздорили, а их дороги разошлись навсегда»^[20]. И еще позже, в 1928 году, в письме к другой своей ученице пояснит свою мысль более определенно: «Трогателен, мил и неисчерпаемо поучителен вообще человек, когда он прост и живет перед лицом своей совести, ища лучшего! И везде он противен и жалок, когда самоуверен, самодоволен и горд!»^[21].

Ухтомский понимает, что совет надо искать у настоящих, надежных друзей. Осенью 1898 г. он приезжает в Петербург к Ивану Петровичу Долбне — своему «учителю мысли» по Кадетскому корпусу, который на тот момент уже перебрался в столицу из Нижнего Новгорода и заведовал кафедрой математики Горного института. Ответ последовал незамедлительно — Долбня решительно высказался в пользу университетского образования, и тем поддержал Ухтомского в его выборе.

1. Бикташева Н.Н. «Оба идут к одной цели — к богу» // Рыбная слобода. 2012, № 1. С. 28–29. ↑
2. Ухтомский А.А. Интуиция совести: Письма. Записные книжки. Заметки на полях. СПб.: Петербургский писатель, 1996. С. 253–254. ↑
3. Там же. С. 283–284. ↑
4. Цит. по: Зеленогорский М.Л. Жизнь и деятельность архиепископа Андрея (князя Ухтомского). М.: «Терра», 1991. С. 180. ↑
5. Ухтомский А.А. Заслуженный собеседник: Этика. Религия. Наука. Рыбинск: Рыбинское подворье, 1997. С. 71. ↑
6. Ухтомский А.А. Залуженный собеседник … С. 49 (Дневниковая запись 10 мая 1921 года). ↑
7. Там же. С. 285 (Богословская диссертация «Космологическое доказательство бытия Божия»). ↑
8. Там же. С. 34. ↑
9. Там же. С. 36. ↑
10. Ухтомский А.А. Заслуженный собеседник … С. 71. ↑
11. Там же. С. 553. ↑
12. Там же. С. 33. ↑
13. Там же. С. 41–42. ↑
14. Ухтомский А.А. Заслуженный собеседник … С. 36. ↑
15. Меркулов В.Л. Алексей Алексеевич Ухтомский. Очерк жизни и научной деятельности (1875–1942). М.-Л.: Изд-во АН СССР, 1960. С. 13. ↑
16. Ухтомский А.А. Интуиция совести: Письма. Записные книжки. Заметки на полях. СПб.: Петербургский писатель, 1996. С. 54 (письмо к В. А. Платоновой от 7 сентября 1913 г.). ↑
17. Цит. по: Зеленогорский М. Жизнь и труды епископа Андрея (князя Ухтомского). Издание второе, дополненное. М.: Мосты культуры, 2011. С. 231. ↑
18. Там же. ↑
19. Ухтомский А.А. Заслуженный собеседник … С. 41. ↑
20. А. А. Ухтомский в воспоминаниях и письмах /Сост. Ф. П. Некрылов. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 1992. С. 50–51. ↑
21. Ухтомский А.А. Интуиция совести … С. 299 (письмо к Е. И. Бронштейн-Шур от 30 августа 1928 г.) ↑

• Share it
• Email