Вольфганг Акунов. Отблески


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

«Никто не запомнит всего, что он в жизни видел. Это невозможно, не нужно, и даже вредно, так как в поле зрения наблюдателя попадаются объекты важные и мелкие, приятные и досадные, воспринятые правильно или искаженно, сохранившиеся полно или отрывочно. Все это неизбежно мешает построить адекватную картину происходившего и оставляет, после процесса воспоминания, только впечатление, а отнюдь не знание».

Лев Гумилев. «Память и истина».


Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа.

От самых первых впечатлений в жизни человека  остаются в памяти только слабые отблески. Хоть и принято считать, что грудные дети (а по уверениям некоторых специалистов — дети в возрасте до года и даже до двух лет) якобы не способны ничего запоминать, мое первое в жизни впечатление, сохранившееся в памяти, датируется, несомненно, как раз «грудным» периодом, периодом младенчества. Автор этих строк родился 1 октября 1955 года, и первое, что запомнил в этой жизни — вид ярко озаренной пламенем свечей новогодней елки, стоящей посреди темной комнаты. Помню, меня кто-то держит на руках и вносит в эту комнату, и я вижу осиянную огнями елку прямо с порога, в середине дверного проема. Это могло быть в конце декабря, когда у нас наряжают елки, хотя, возможно, и в январе (их ведь обычно убирают в конце января). Следовательно, мне было от неполных трех до четырех месяцев от роду. То, что дело было именно зимой 1955-1956 гг., я впоследствии выяснил у родителей совершенно точно, потому что на следующий Новый Год и во все последующие годы — вплоть до конца 60-х (это я уже запомнил и сам) елку у нас в семье украшали не свечами, а гирляндами разноцветных лампочек. Свечами елку стали снова украшать с 1966 года (мама как раз была в очередной командировке в Прибалтике и привезла из Риги первые на моей памяти рождественские свечи; а заодно — и первые на моей памяти свечи для именинного пирога — в Москве их тогда еще не было, во всяком случае, в свободной продаже).

Кстати, о новогодних елках. У нас елки на Новый Год были живые. Мы с папой (я помню это примерно с трехлетнего возраста) всегда покупали их на елочном базаре перед кинотеатром «Художественный» на Арбатской площади и оттуда несли к нам домой на улицу Фрунзе (теперь она, как и до большевиков, называется Знаменка, по церкви Знамения Пресвятой Богородицы). И квартира сразу наполнялась ни с каким другим запахом не сравнимым ароматом свежей еловой хвои. В других семьях новогоднюю елку ставили, чтобы с нее как можно дольше не опадала хвоя, в ведерко с водой (у одних это ведерко было выкрашено зеленой, под цвет хвои, краской, у других — обернуто ватой, имитирующей снег). У нас елку всегда, сколько себя помню, вставляли, обтесав папиным туристическим топориком (у папы был специальный «походный», цельнометаллический, топорик с черной, обтянутой резиной, ручкой, лезвие которого помещалось в специальную брезентовую «кобуру», за которую топорик подвешивался к поясу летом, когда мы ходили в поход — в частности, на даче в Абрамцево, о чем я еще, Бог даст, расскажу) нижний конец ствола, в круглое отверстие в перекрестье крестообразной деревянной подставки. В иные годы (в связи с тем, что елку ставили не всегда в одно и то же место, а в разные), ей придавали дополнительную устойчивость, привязав ее веревкой (которую маскировали хлопьями ваты «под снег») к ручке двери или окна (в зависимости от того, где елка в тот год стояла).

Однако, что за елка без игрушек? Большинство тогдашних елочных игрушек (хотя и не все) сегодня показались бы весьма скромными и даже примитивными, поэтому мы дополняли их елочными украшениями собственного изготовления.

Так, мы с папой, мамой, бабушкой и дедушкой (я был единственным ребенком в семье, хотя и папиным сыном от пятого брака) накануне новогодней ночи (когда ставили и наряжали елку) — Рождество ведь при Советах было под запретом! — заворачивали в серебряную, золотую или цветную фольгу мандарины и грецкие орехи, вставляли в них спички, привязывали к концам спичек нитяные петельки и вешали эти «гостинцы от Деда Мороза» на елку (помню, как темно-зеленые иголки покалывали мне пальцы, когда я осторожно надевал «гостинцы» петельками на веточки — осторожно, чтобы не повредить хвою). Вешали на ветки и конфеты, в том числе шоколадные, в очень красивых (как мне тогда казалось) обертках. Помню конфету под названием «Ну-ка отними». На ее обертке была изображена девочка, дразнящая «служащую» зажатой в поднятой руке у ее ног собачку (сначала — таксу или той-терьера, точно не помню, а в последующие годы и почти до самого конца существования СССР — белого шпица). Помню и другие шоколадные конфеты, которыми мы украшали новогоднюю елку. «Маска» (с плотной желтовато-белой сладкой начинкой лакричного вкуса), «Лето» (с мармеладной начинкой), «Ласточка» (с не очень нравившейся мне сладкой начинкой, имевшей резковатый привкус лимона), «Красный мак», «Красный цветок» (просьба не путать с «Красным маком», это были разные сорта конфет с разной начинкой!), «Кара-Кум» (в обертках двух видов — с двугорбым верблюдом-бактрианом и с грузовиками, едущими по пустыне), «Цитрус» (просьба не путать с карамелью «Цитрон»!), «Раковая шейка» (правда, это была уже не шоколадная конфета, а карамель) с изображением красного рака на гладкой белой обертке. Были конечно и такие сохранившиеся по сей день шоколадные конфеты, как «Мишка», «Мишка косолапый», «Мишка на севере», «Белочка», «Грильяж», но некоторых больше нет в продаже — например, шоколадных конфет «Балтика» (с изображением военного корабля). Точно такое же (или очень похожее) изображение военного корабля украшало, кстати, и обертку папиных бритвенных лезвий «Балтика», а может быть — «Нева» (я любил приходить в ванную комнату, когда папа брился, и наблюдать за ним. Помнится, впоследствии, в начале «перестройки», когда любой гражданин мог выйти на улицу и начать торговлю чем угодно, один такой «индивидуальный предприниматель», разложив лезвия под названием «Нева» на большой картонной коробке, громко рекламировал их проходящим мимо потенциальным покупателям, как якобы импортные безопасные бритвенные лезвия «Хеба» (но был разоблачен, на глазах автора этих строк, знающими людьми и был вынужден срочно ликвидировать свою торговую точку)!!! Кстати, папа брился и другими лезвиями, под названием «Матадор» (возможно, не советскими, а импортными) с изображенным на обертке матадором в треуголке, с косичкой, в распахнутой на груди короткой куртке, с кушаком, в коротких штанах и чулках, со шпагой на боку и красной мулетой. Это я вспомнил по ассоциации, как и то, что очень вкусными казались мне в детстве и конфеты, продававшиеся без оберток — например, киевская (обсыпанная сахаром) и сливочная помадка, зефир, как простой белый, так и бело-розовый, отличавшийся от белого более кисловатым вкусом (был и продававшийся в коробках белый зефир в шоколаде, но он появился в продаже позднее) и пастила (также белая или розовая). Или мармелад — как более мягкий «простой» (предназначенный для намазывания на хлеб пластовый или выполненный в форме отдельных конфеток овальной или четырехугольной формы разных цветов), так и более плотный «желейный», обсыпанный сахарными крупинками (но менее густо, чем киевская помадка), имевший обычно ту же овальную или четырехугольную форму, что и «простой» мармелад, но иногда — форму ежиков с носиком и глазками из круглых сладких лакричных зернышек, напоминавших мне пилюльки арники или еще какого-то лекарства из гомеопатической аптеки на тогдашней улице Герцена возле консерватории, куда мы часто заходили с бабушкой Лизой (кстати, был еще «трехслойный» мармелад в форме трехцветных — обычно белых в серединке — прямоугольников, тоже обсыпанных сахаром; этот «трехслойный» мармелад был более плотным, чем «простой», но менее плотным, чем «желейный»). Однако мы несколько отклонились от темы…

Кроме конфет, мандаринов и орехов в металлической фольге, мы украшали елку самодельными гирляндами — «елочными цепями». Для изготовления цепей мы использовали специальную, достаточно плотную, разноцветную бумагу. Набор такой бумаги обязательно прилагался к немецким (изданным в Германской Демократической Республике) книжкам с картинками про Рождество (хоть и говорилось «курица — не птица, ГДР — не заграница», но в действительности жизнь в СССР весьма и весьма отличалась от жизни в ГДР, и не только тем, что там по-прежнему, «как при Царе-Батюшке», праздновали Рождество, а у нас — Новый Год, или, как говаривали ГДР-овские немцы, «Праздник ёлки» — «Йолькафест»).

Немецкие книжки про Рождество мы с папой покупали в книжном магазине «Дружба» на улице Горького (Тверской), расположенном рядом со зданием Моссовета — Московского городского совета народных депутатов  (бывшего Градоначальства, будущей Мэрии города Москвы). В «Дружбе» продавались книги, изданные не только в ГДР, но и в других социалистических странах и «странах народной демократии» — «дьявольская разница!», как  сказал и написал бы А.С. Пушкин).

Помню, как мы с папой, вооружившись ножницами, кисточками и баночками клея «Слон» (до сих пор помню его запах, совершенно не «едкий» и не «ацетонный», и не сравнимый с запахами современных клеящих средств, а также миниатюрных пузырьков-пробирок с клеем и краской, прилагавшихся к сборным ГДР-овским же моделям различных летательных аппаратов — от «зеленой стрекозы», т.е. вертолета Ми-1, до космического корабля «Союз», которые мы с папой клеили, красили, наклеивали на них опознавательные знаки, а потом расставляли по квартире и развешивали под потолком в последующие годы), принимались за изготовление гирлянд. Цветную бумагу резали на узкие полоски. На кончик полоски наносили кисточкой капельку клея, соединяли ее с другим кончиком — получалось первое звено елочной цепи. В него продевали следующую полоску, также склеивали ее — и далее все шло в том же духе, пока не получалась длинная бумажная гирлянда, которую обвивали вокруг елки (естественно, одной единственной гирляндой дело никогда не ограничивалось). Иногда мы использовали для изготовления цепей также плотную, толстую серебряную, с желтоватой «изнанкой» бумагу, в которую были завернуты «цыбики» черного чая (до сих пор помню душистый, ароматный запах этой изнанки).

Кстати, наборы цветной бумаги прилагались ко многим немецким книжкам издания ГДР, а не только к книжкам, посвященным Рождеству. Многие из этих книжек назывались «Сделай сам» и содержали цветные схемы для изготовления самых разнообразных игрушек. Помню, мы с папой  (в большей степени, конечно, делал папа, а я помогал) делали из разноцветной бумаги кораблики, самолетики разных типов, пароходы с парой труб, мельницы, детские вертушки с пропеллерами, птичек, «голубков» — всего не перечислишь.

Из этой же цветной бумаги мы (не только дома, но и в первых классах школы — возможно, на предновогодних уроках труда) вырезали и клеили какие-то «китайские фонарики» с вертикальными прорезями по бокам, которыми также украшали елку. Вешали на елку  и так называемые «хлопушки» из серебряной и золотой бумаги, похожие на большие, длинные конфеты — «свечки» или гигантские, неестественно вытянутые в длину, соевые батончики. Но в пору моего детства они, нося чисто бутафорский характер, только назывались «хлопушками», реально же не хлопали и не содержали внутри никаких приятных сюрпризов (в отличие от настоящих елочных хлопушек, известных нам только по произведениям русской классической литературы — например по повести «красного графа» А.Н. Толстого «Детство Никиты», адаптированный, «детский», вариант которой мне особенно любила читать мама и герой которой как-то сняв с елки хлопушку, разорвал ее — и обнаружил внутри колпак со звездой). И лишь позднее появились цилиндрические, начиненные разноцветными конфетти реальные хлопушки, приводившиеся в действие ниткой, присоединенной к запалу. Они действительно довольно громко хлопали, извергая, вместе с дождем конфетти, изрядный сноп огня (но — видимо, в силу последнего обстоятельства, угрожавшего противопожарной безопасности, не были предназначены для украшения новогодних елок). Кроме конфетти, на новогодних праздниках находил широкое применение и разноцветный серпантин…

Чтобы не забыть, скажу еще кое-что по поводу ГДР-овских моделей летательных аппаратов. Я запомнил не все из них, которые мы с папой склеили. Помню самую простую модель вертолета МИ-1, более сложный МИ-3, пассажирские лайнеры «Ил-18» и «Ан-24» (с пропеллерами), реактивные «Ту-104», «Ту-154» и остроносый гигант «Ту-144» (он был без шасси и закреплялся на пластмассовой подставке), а также космический корабль «Союз» (подвешенный к люстре), но было совершенно точно еще несколько разных моделей.

Потолки у нас были высокие, с лепными узорами. Помню, мама как-то собралась ввинтить в люстру перегоревшую лампочку накаливания. Чтобы добраться до люстры, она поставила на большой круглый стол один из наших венских стульев, на стул — табуретку, взобравшись на которую, с лампочкой в руке (я смотрел на не снизу), чтобы развлечь меня, стала отбивать чечетку и петь: «Мэри верит в чудеса, / Летит Мэри в небеса…» (как Любовь Орлова в фильме «Цирк»). Но неустойчивая конструкция рассыпалась, мама упала с верхотуры на пол и, пролетая мимо меня, умудрилась разбить лампочку, которую по-прежнему держала в руке, об мою голову (к счастью, безо всяких для меня последствий). Обошлось все, слава Богу, благополучно и для мамы — помню ее, лежащую на животе на полу, среди осколков лампочки и чего-то фарфорового (у нас доме было полно всяких статуэток, чашечек, кувшинчиков и проч. — авторских работ самой  мамы и подарков ее коллег — художников-керамистов, постоянно разбивавшихся), а также опрокинутой мебели и…заливающуюся счастливым смехом. Поддавшись ее настроению, я тоже расхохотался и от восторга опрокинул этажерку…

В другой раз я сидел на тахте (у нас, кроме диванов, была тахта, с тремя подушками вместо спинки), а мама с подругой (кажется, тетей Тусей Космолинской или с тетей Ирой Дорофеевой, а может быть, с ними обеими) сидела за столом; они пили чай с вареньем. Я сидел на тахте (точнее, стоял на коленях) лицом к подушкам и разглядывал узоры на ковре, висевшем на стене. Как я скатился с тахты под стол — не помню, хоть убейте! Помню только, что вдруг стало темно, я сижу на полу под столом, слышу голос мамы: «Вольфинька, ты где?» и выползаю из-под стола со словами: «Мамочка, я здесь!» — опять-таки, без малейшего ущерба для здоровья.

Через некоторое время я решил повторить этот трюк. Понимая, видимо, что при взрослых мне это не удастся, я дождался, когда останусь в комнате один, забрался на тахту и свалился с нее на пол — уже нарочно. И был наказан за испытание долготерпения Божия: довольно-таки сильно ударился головой (причем виском) о батарею, разрыдался (не только от боли, но и от обиды и от досады на себя за глупость). Мне приложили компресс из арники (хорошо запомнился характерный запах арниковой мази).

Впоследствии мне еще раз пробили голову в возрасте восьми лет в пионерском лагере имени Юрия Гагарина (от министерства высшего и среднего образования РСФСР, где мама работала до министерства культуры СССР). Пробили мне голову доской от качелей (я, видно, зазевался), я упал, из головы текла кровь. Мне наложили на рану швы, забинтовали голову — по-моему, на голове даже образовалась вмятина, но, в конце концов, все обошлось.

Если уж речь зашла о травмах, вспомним, как я рассек себе колено. Дело было на даче у Ивана Филипповича, папы тети Иры Дорофеевой — любимой маминой подруги, отсидевшей в юности срок по делу Даниила Андреева, гениального поэта и автора «Розы Мира» (о чем я, разумеется, узнал гораздо позже). Мы бегали, что называется, взапуски, с ее племянницей — Надей Дорофеевой (будущей женой моего друга Саши Винокурова), иначе говоря — играли в «салочки». Я обо что-то споткнулся, упал и напоролся коленом на осколки разбитой пивной бутылки, скрытой в густой зеленой траве. Колено было рассечено в двух местах, из ран хлестала кровь. Мне лили на раны йод прямо из бутылочки, перевязали ногу, а потом мама отвезла меня в поликлинику на Смоленской, где мне сделали укол от столбняка (показавшийся мне довольно болезненным). Уколов я тогда очень боялся (не то, что потом) и долго просил у мамы дать мне обещание, что уколов мне в поликлинике делать не будут. Она мне это обещала — и получилось, что обещание ее было нарушено. Меня это страшно потрясло… Когда мы шли из поликлиники домой, к нам подошел какой-то человек. Он представился кинорежиссером со студии детских и юношеских художественных фильмов им. Горького и пригласил меня сниматься в кинокартине «Трамвай в другие города». Но об этом я расскажу как-нибудь отдельно.

В другой раз я разбил себе колено тоже неподалеку от Смоленской площади, когда мы с папой и мамой возвращались домой из кинотеатра «Стрела», после просмотра французского художественного фильма «Железная маска» (с незабываемым Жаном Марэ в роли шевалье д’Артаньяна). Автор этих строк был в шортах, побежал куда-то, упал…и снова дело закончилось противостолбнячным уколом (но я уже привык).

Еще как-то раз, уже классе в шестом, я после болезни был у нашего участкового педиатра в детской поликлинике на Малой Молчановке. Получив справку, я уже собирался выйти из подъезда черного хода поликлиники (дом был дореволюционной постройки, там был, как полагается, не только парадный, но и черный ход) на улицу, но…напоролся ногой на один из осколков разбитого оконного стекла (стоявшего в полумраке на лестнице), проткнул себе через носок левую ногу в щиколотке, под косточкой. Войдя в рану, осколок стекла не прорвал носок, вдавившись в рану вместе с ним, поэтому крови сначала не было. Когда же я выдернул осколок, кровь хлынула, как из шланга, так что просто заполнила ботинок. Представьте себе удивление участкового, только что выписавшего меня в школу, когда я через пять минут после выписки возвратился в ее кабинет — да еще с такой травмой. Опять пришлось заполнять карту, идти к хирургу, накладывать швы и делать укол от столбняка…

Вернемся, однако, к теме елочных украшений. Пару раз папа делал елочные игрушки из куриных яиц. Выпив содержимое сырого яйца, он расписывал его гуашью (или разрисовывал цветными карандашами — за неимением в то далекое время цветных фломастеров). Обычно он рисовал на яйцах забавные рожицы гномов или еще каких-то волшебных человечков или иных сказочных персонажей (которым то ли пририсовывал, то ли надевал склеенные из цветной бумаги колпачки)… Однако были в нашем «арсенале» и украшения не собственного изготовления, а купленные в магазине.

Самые старые из них — жираф(а), лама, африканский страус, верблюд, зебра, лев и львица — были набиты ватой (у ламы даже был пушистый ватный хвостик), с твердыми ножками,раскрашенные в натуральные цвета. В спинки им были вставлены твердые штырьки с нитяными петельками, к которым мы приделывали петельки побольше, чтобы можно было вешать их на елку. Возможно, вначале число таких «ватных» зверьков было большим — они со временем ломались или терялись.

Были среди покупных елочных украшений и более нарядные, изготовленные из цветного стекла. Они были также немецкого происхождения, изготовленные в знаменитом городке стеклодувов Лауше, в Рудных горах (Эрцгебирге) — впоследствии, когда я уже был студентом и учился в ГДР, в Иенском университете им. Фридриха Шиллера (в Тюрингии), я ездил в Лаушу и посещал там музей елочных игрушек (чего-чего там только не было; вспоминаю песенку, которую пела мама, с припевом: «Рио-де-Жанейро / Чего же там только нет!»)… У нас на елке все было скромнее. Однако помню охотничий рожок (валторну) из серебристого стекла (мне всегда хотелось затрубить в него, и родители всякий раз в последний момент пресекали мои поползновения, чтобы я, не дай Бог, не подавился осколком стекла); часы с серебристым циферблатом, золотыми стрелками и цветными цифрами; игрушечную настольную лампу с малиновым абажуром на золотистой ножке — все эти игрушки имели в верхней части проволочную петельку, к которой, в свою очередь, нами крепилась петелька нитяная, за которую игрушки подвешивались к елке. Но были также игрушки с другим типом крепления — металлическим зажимом-прищепкой в нижней части: золотой заяц; другой, белый, заяц, с разрисованной мордочкой, с красно-зеленым барабаном и в такой же расцветки клоунском колпачке; золотой цыпленок; насупивший брови филин и несколько разноцветных райских птичек с пышными, трепещущими хвостами из стеклянных нитей (к хвостам мне было строго-настрого запрещено прикасаться, чтобы частички стекла не впились в пальцы и не ушли под кожу).

Запомнились мне, среди наших елочных игрушек, также три больших шара из тонкого прозрачного стекла, расписанные белыми, как бы «снежными» или «сахарными» узорами — янтарно-желтый, изумрудно-зеленый и темно-лиловый (я их очень любил).

Было у нас немало серебряных или золотых игрушек в форме еловых иди сосновых шишек, а также разной величины серебряных и разноцветных елочных шаров с белыми «сахарными» узорами (имитировавшими снежинки); вертолет; самолеты и космолеты из золотого или серебряного стекла, некоторые из которых были украшены по краям маленькими гирляндами из серебряных бусинок.

Вспомнил по ассоциации, что иногда мы серебрили и золотили настоящие еловые (и даже круглые сосновые) шишки (причем не красили их, а пудрили каким-то специальным золотым или серебряным порошком), которые тоже вешали на елку.

Многие новогодние елки (например, у нас в детском саду, а впоследствии — в школе) были увенчаны звездами из цветного стекла (нередко — красными). Но у нас венчала елку не звезда, а оранжево-золотая, витая, как раковина, остроконечная верхушка с белыми, снежно-сахарными узорами.

Впрочем, остроконечными верхушками различной конфигурации увенчивали свои новогодние елки не только мы. Я запомнил серебряную верхушку елки у Дорофеевых, украшенную даже серебряными же стеклянными колокольчиками (!) — тоже наверняка работы тюрингских стеклодувов с Рудных гор.

Чуть было не забыл — были у нас и слепленные из раскрашенной ваты или сделанные из папье-маше елочные украшения в форме пары лимонов, абрикосов, яблок, редисок, морковок, грибов -боровичков или подосиновиков — и т.д. с зелеными стебельками и листочками — их просто надевали на елочные ветки.

Были серебряные или цветные фестоны, имитировавшие хвою; узенькие полоски разноцветной фольги (так называемый «елочный дождь»); в довершение ко всему елку осыпали мелкими клочьями ваты, имитировавшими снежные хлопья.

Были и разноцветные стеклянные елочные цепи-гирлянды. Свечами, как уже говорилось выше, елку в нашей семье украшали только на Новолетие 1955-1956 гг. и много позже, а в промежутке свечи были заменены гирляндами разноцветных лампочек (сперва, правда, только изумрудно-зеленых и рубиново-красных; впоследствии их цветовая гамма расширилась за счет лампочек желтых, лиловых, синих и проч.) — подобно тому, как цветные ракеты салюта (в частности, новогоднего), который мы с папой и мамой ходили смотреть к Большому Каменному мосту, до 1965 года были только двух цветов — зеленого и красного.

Под елкой стоял набитый ватой и разрисованный Дед Мороз с лицом из папье-маше, румяными щеками, голубыми глазами, белыми ватными бровями, усами и бородой, весь в белом, включая валенки,  шубу и шапку. В других семьях, кроме Деда Мороза, под елкой стояла еще и Снегурочка, сидели разные звери — зайчики, белочки и медвежата. У нас был только Дед Мороз (кроме того, под елку клали новогодние подарки).

Надо сказать, что в некоторых семьях наших друзей и знакомых елки были устроены с разными затеями. Помню, в доме у Космолинских огни на елке то горели ровным светом, то мигали, то вдруг гасли, за елкой загоралось красно-оранжевым светом какое-то хитроумное табло — и  внезапно вверх по шнуру, к вершине елки (увенчанной звездой) взлетала ракета из серебристого блестящего стекла. Так сказать, «через тернии (зеленые колючки) — к звездам»… Дядя Федя Космолинский (будущий зам. директора Института космической медицины и член множества обществ дружбы с зарубежными странами, включая общество дружбы СССР-ГДР, ухитрившийся получить даже золотой значок этого общества, хотя не знал ни слова по- немецки — кроме, может, быть, «данке шен», «битте зер», «хенде хох», «Гитлер капут» и «дружба-фройндшафт»! — в то время как мой папа, также состоявший в этом обществе и свободно говоривший по-немецки, удостоился только серебряного значка!) был большой изобретатель и всегда что-то мастерил (его младший сын, мой любимый кузен Петя Космолинский, был весь в него)…

Подарки, лежавшие под новогодней елкой, были завернуты в цветную, золотую и серебряную бумагу. Мне обычно дарили машинки, наборы оловянных солдатиков (которыми я увлекался с самого раннего детства, сколько себя помню), богатырского коня из папье-маше, на деревянной подставке с колесиками (самый первый в моей жизни конь был вороной, с гривой и хвостом из черной пакли, на зеленой прямоугольной деревянной подставке с желтыми колесиками на металлических штырьках), книжки с разноцветными картинками (русские и немецкие), а также игрушечных медведей. Мишек я очень любил, были у меня мишки пластмассовые, плюшевые, из папье-маше. Был, как у многих детей, мягкий немецкий плюшевый мишка «Тедди», а впоследствии появился настоящий берлинский мишка «Бумми» (которого я брал с собой в кровать) в красном передничке, с красными завязками на нижних лапах и в башенной короне (как сейчас помню, его привез папин друг профессор Шрадер из ГДР – «первого рабоче-крестьянского государства на немецкой земле»  — в подарок, но мне в это время было уже лет шесть).

(продолжение следует)

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте как обрабатываются ваши данные комментариев.