Вольфганг Акунов. Московская симфония (окончание)

УРЛА

С этим типом все ясно. Какие там «левиса», какие какие японские куртки!? Челка и лохмы до пупа, ремень с как можно более массивной пряжкой (чем массивней, тем «хиповей»!), иногда шляпа (для разнообразия) — и пошел чесать по улицам столицы с гитарой на шее или магнитофоном «Комета» в руке. На полную мощность хрипит Высоцкий (восьмилетней давности), развеваются на ветру полуметровые клёши (порой украшенные по внешнему шву елочными гирляндами (в карманах батарейки, сунул руки в карман, замкнул контакт — лампочки и загорелись — радости полные штаны!). Поколбасился по улицам, налакался портвейну, спел что полагается, помахался с кем надо, добрался до койки — и спать…

ПОСЛЕДНИЙ ДЕКАДЕНТ

В большом послевоенном сталинском доме на улице Горького, между кафе «Лира» и Музеем Революции, живет Алексей Полутыкин, поэт и мечтатель. Ростом он велик, широк в плечах, но тощ неимоверно, поэтому потрепанный пиджак цвета пасмурного осеннего неба всегда болтается на нем, как на вешалке. Водянисто-серые глаза последнего декадента мрачно смотрят сквозь круглые очки в серебристой оправе а ля Джон Леннон на окружающий мир, который ему, очевидно, не нравится…

(Здесь в рукописи, к сожалению, лакуна)

Происходя из «семьи интеллигентов в восьмом поколении» (чем весьма гордится) и «научных» атеистов, он считает, что самостоятельно открыл для себя христианство, засвидетельствовав свое открытие в стихотворении, многозначительно названном им

ИИСУСУ ХРИСТУ

Свет лампы — как свет свечи.

На стене — распятый Христос…

Помолчи, помолчи, помолчи…

Лишь бы ветер слов не унёс.

Видишь ли в скрещеньи недель

Окровавленный лик богов?

Видишь ли в сплетеньи теней

Пять последних – к Кресту – шагов?

Видишь, как он идет в туман,

Как вонзаются гвозди в грудь?

Ну и что, что вся жизнь — обман?

Ну и что, что неясен путь?

Он идет, а кругом — огни,

Грубый смех убийц и воров…

Но он знает, что путь Любви —

Путь страданий, крестов, костров…

Так и мы, взвалив на себя

Непосильное слово «прости»,

Не жалея и не кляня,

До креста должны добрести.

Миллионы новых богов —

Пусть для вас это будет не вновь! —

Сменят тоги на рвань джинсов,

Сменят Библию на Любовь.

Задымится костров угар

И придет наш последний день…

Под узорные песни гитар

Ляжет на стену наша тень…

(И вновь — увы! — лакуна в рукописи)

…Попробуй-ка, пойди туда, за стадион — и на тебя сразу нападет тамошняя «система». Пойди в другом направлении, за парк — и тебя сразу отмудохает местная урла. Перейди трамвайные пути — и тебя засыплют «конфетти» с кирпичного завода. А кто знает, что с тобой могут сделать на школьном дворике? И вот в такой обстановке накалившиеся страсти, наконец, прорвались. Один несчастный урлаган, купаясь в канале, заплыл за территорию своей «системы» и местные «патриоты», попрыгав в воду подобно лягушкам, принялись его усердно, добросовестно топить. На помощь невезучему пловцу поспешили его приятели. В них полетели камни, завязалась мочиловка (в прямом смысле слова!) в маслянистой воде, а пока она продолжалась, бедняга успел утонуть. Он был не единственным, кого при попытки выйти на берег из канала, встретили градом камней. И урлаган поплыл обратно. И в этот жаркий, душный день, когда течение понесло тело неудачливого купальщика вниз, начались беспорядки, бушевавшие двое суток. Выламывали колья из плетней и доски из заборов, памятуя также и о том, что против лома нет приема (если нет другого лома).

Извести о гибели бедняги всколыхнуло весь его район. Конец пошел на конец, как в стародавние времена, круша на своем пути все, всех и вся, правого и виноватого. Некто Саша Ёлкин сидел во дворе и «забивал козла» с приятелями, когда внезапно чахлые кусты за его спиной раздвинулись и чья-то волосатая рука привычным движением обрушила на стриженый затылок любителя домино цепь от электропилы. Затылок треснул, как кокосовый орех. Ёлкина отправили в больницу, и он еще спустя долгое время показывал соседям по палате трещину в своей башке шириною в палец.

Толпы любителей выпить «чернил» в подворотне рыскали по улицам, где то и дело вспыхивали яростные схватки с большим количеством жертв и тяжелораненых. Ваньку Клитора изувечили водопроводной трубой (как когда-то пламенного революционера Николая Баумана). Возвращавшихся домой с работы алкашей сплошь и рядом вытаскивали из переполненных автобусов и избивали, а то и просто топили в канале, как котят. Отдельные группы проникали во враждебные кварталы, швыряли самодельные бомбы в жилые дома. Кое-где на это отвечали убийством почтальонов, ни в чем не повинных. Встречали, где была возможность, непрошеных гостей огнем охотничьих ружей. Побоище, завязавшееся в районе стадиона, перекинулось и на район ТЭЦ, куда некий индивидуум въехал на своем мопеде, покинув его спустя недолгое время на носилках Красного Креста. Всякое бывало, всякое…

(Здесь в рукописи, к сожалению, опять лакуна)

    Забытые карикатуры старой эпохи


    ПРИЛОЖЕНИЕ

    МОЛОДЕЖНЫЕ ПЕСНИ ЭПОХИ НАПИСАНИЯ ВАЛЬПУРГИЕВМ ШАХМЕДУЗОВЫМ «МОСКОВСКИХ ТИПОВ»

    НАДОЕЛО МАЛЬЧИКАМ

    Надоело мальчикам весь день скучать!
    Собралися мальчики на Брод гулять!
    А мы идем по Броду то вниз, то вверх,
    Эхом отдается дружный наш напев:
    Я — рванИна, и ты — рванИна!
    У нас джины из мешковины!
    А хочешь — пей, а хочешь — кури!
    Много лиц ласкали кулаки мои!
    Я — рванИна, и ты — рванИна!
    У нас джинЫ из мешковины,
    А мы идем по Броду, и нам все равно,
    Лишь бы были пиво, водка и вино!
    Мы в милиции бывали, и не раз!
    «Черный ворон» и дубинка знают нас,
    А «Черный ворон» и дубинка — все пустяк,
    Лишь бы были брэнди, виски и табак!
    Я — рванина, и ты — рванИна,
    У нас джИны из мешковины.
    А мы идем по Броду, в глазах — туман,
    Вслед несутся крики: «Хулиган!» /1/

    ПРИМЕЧАНИЕ

    /1/ Вариант: В зубах пляшут трубки — гашиш и план!

    ПО ПРЯМОЙ ИЗВИЛИСТОЙ ДОРОГЕ

    По прямой извилистой тропинке /1/
    Ехал бесколесый грузовик.
    Ехали калеки на поминки /2/
    Через горы прямо напрямик.

    Вдруг из леса выскочила банда.
    Грузовик пришлось остановить.
    Что-то прошептал немой глухому,
    А безрукий взял свой дробовик /3/.

    Тут раздАлись выстрелы слепого
    И упало несколько людей.
    В страхе разбежался вся банда,
    А безногий кинулся за ней!

    ПРИМЕЧАНИЯ

    /1/ Вариант: По прямой извилистой дороге.
    /2/ Вариант: Ехали дистрофики на свадьбу.
    /3/ Вариант: А безрукий вынул дробовик.


    СТАРЫЙ ЧЕРЕП

    Cтарый череп на могиле чинно гнил.
    Клюкву красную с болота он любил.
    Говорил он клюкве нежные слова: 
    «Приходи в могилу! Будешь ты моя!
    Приходи в могилу!
    Мы с тобой вдвоём,
    Мы с тобой, друг милый,
    Мы с тобой, друг милый,
    Чинно догниём!

    Отвечала клюква черепу вот так:
    «Ты ведь, старый череп, вовсе не хиппак!
    Чем с тобою мне в могиле чинно гнить,
    Лучше в баре с хиппаками виски пить!
    Не пойду в могилу!
    Догнивай один!
    А мне лишь секс-,
    Лишь сексофон
    Нравится один!

    ЗахилЯла клюква в хиппаковский клуб.
    Там играют манкис, там и виски пьют.
    И под звуки джаза она отдалась,
    Но вдруг услышала она знакомый бас:
    «Приходи в могилу!
    Мы с тобой вдвоём,
    Мы с тобой, друг милый,
    Мы с тобой, друг милый,
    Чинно догниём»! /1/

    ПРИМЕЧАНИЕ

    /1/ В одном из вариантов этой песни первой строфе было предпослано следующее четверостишие:

    На кладбищенском погосте черепа лежат.
    Меж собою черепа те тихо говорят.
    У низ большие и зеленые глаза,
    А вместо носа у них дыра.
                

    Добавить комментарий

    Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

    Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.